– Так и сделай, Киллик, – сказал Джек. – Попроси мистера Уиллиса выдать тебе шлюпку. – Он обратился к Стивену: – Я добавлю ваши просьбы в свое письмо Риду: обруч и монету для Бригиты, с вашей любовью, и рог нарвала.

– И, конечно, мое почтение дорогой Софи, и самые добрые пожелания Клариссе Оукс. Рог находится в футляре для смычка, висящем в одном из шкафов в оружейной комнате. Брат мой, вы чем-то расстроены.

– Я ненавижу трибуналы, а особенно по такому поводу. А вы будете присутствовать?

– Нет. В любом случае, у меня назначена встреча на берегу, – Из кормовых окон они смотрели на коричневатую скалу Гибралтара, возвышавшуюся вдали, такую же невероятную и впечатляющую, как и всегда. – Джек, – продолжил он с многозначительным выражением лица, знакомым им обоим. – не исключено, что я могу привезти с собой помощника. Если я не ошибаюсь, этому джентльмену не подобает общаться с мичманами и помощниками штурмана, поэтому, если его нельзя поместить в кают-компании, может быть, вы позволите ему составить нам компанию в качестве гостя?

– Конечно, позволю, – сказал Джек. – Но если, как я предполагаю, это джентльмен определенного возраста и положения, то я уверен, что кают-компания сможет потесниться, особенно учитывая, что вас там почти никогда не бывает: он мог бы занять ваше место.

– Что касается положения, то он такой же врач, как и я, доктор медицины. Некоторое время мы вместе учились в Париже: он был на несколько лет младше меня, но уже считался выдающимся анатомом. Это, безусловно, было бы лучшим вариантом, потому что, хотя он и сносный музыкант, и вы вполне могли бы при случае пригласить его, это, безусловно, было бы самым удобным.

Почувствовав смущение Стивена, Джек воскликнул:

– О, я еще не сказал вам: завтра весь день будет адская суматоха. Я переношу свой вымпел на "Сюрприз", и произойдут некоторые важные изменения; помимо всего прочего, эскадре обещано пополнение, которое позволит нам более или менее укомплектовать все экипажи.

Адская суматоха началась перед восемью склянками ночной вахты, когда в полной темноте матросы, которым предстояло перейти на другие корабли, начали паковать свои сундуки и тащить их по узким, переполненным проходам и вверх по крутым трапам в наиболее удобные уголки, откуда их можно было быстро поднять на палубу, как только шлюпки окажутся у борта. Эти стратегически важные позиции часто оказывались уже заняты, что приводило к разногласиям, иногда очень шумным, после чего грохот возобновлялся, когда побежденный хозяин сундука тащил его прочь. В восемь склянок, или в четыре утра, та часть вахты правого борта, которой удалось поспать, была разбужена обычным оглушительным шумом и собралась на палубе; затем, чуть позже, были вызваны нестроевики, и в течение следующих двух часов они вместе с вахтой правого борта мыли палубы водой, песком, большими и маленькими кусками пемзы и швабрами. Едва безупречно чистые палубы успели высохнуть, как наверх свистали койки, и в разгар лихорадочной деятельности подошли шлюпки с "Дувра", "Радуги", "Ганимеда" и "Брисеиды"; к несчастью, вахтенный офицер мистер Клегг находился где-то на нижней палубе, улаживая ссору из-за сундуков, произошедшую в опасной близости от священной капитанской каюты, и помощник штурмана, неверно поняв его крик, позволил лодкам встать к борту. Матросы с них хлынули на борт со своими пожитками, и разъяренному капитану Обри, выскочившему в ночной рубашке, потребовался весь авторитет, чтобы навести хоть какое-то подобие порядка.

– Я очень сожалею о обо всем этом шуме, Стивен, – сказал он, когда они наконец сели за завтрак, поданный теперь уже молчаливым и робким Килликом. – Все эти безумные метания взад и вперед, и рев, как у стада гадаринских свиней...[12]

Сам завтрак был отличным, с большим количеством свежих яиц, сосисок, бекона, великолепным пирогом со свининой, булочками, тостами и сливками к кофе; но насладиться им в полной мере не получилось, поскольку каждые пару минут его прерывали сообщения с того или иного корабля, часто доставляемым мичманами, – умытыми, причесанными и чрезвычайно взволнованными, – с наилучшими пожеланиями от своего капитана и вопросом, нельзя ли выделить ему нескольких, буквально одного-двух, умелых моряков, или парочку тяжелых карронад вместо девятифунтовых пушек, или чего-нибудь из бесчисленных припасов, которые могут быть предоставлены чиновниками верфи по настоятельной рекомендации коммодора. Еще больше раздражала постоянная суета Киллика вокруг великолепного мундира, в котором Джек должен был предстать на военном трибунале: он невыносимо часто поправлял салфетку, прикрывавшую бриджи и нижнюю часть жилета, и постоянно бормотал предупреждения насчет яичного желтка, масла, анчоусов и джема.

Наконец, появился помощник вахтенного офицера с сообщением от первого лейтенанта, что "Ройял Соверен" подал сигнал о сборе капитанов на трибунал. Выпив по последней чашке кофе, оба вышли на палубу; на водной глади бухты уже виднелись капитанские шлюпки, направляющиеся к флагману. Катер Джека уже ждал его, и после небольшой паузы он кивнул Стивену и шагнул вперед к трапу, пока боцман и его помощники свистели в свои дудки, а все офицеры отдавали честь.

– Сэр. Сэр, прошу вас, – повторил мальчишеский голос, на этот раз с некоторым нетерпением, и, отвернувшись от поручня, Стивен увидел знакомое лицо молодого Уизерби, ранее служившего на "Беллоне". Стивен так и не понял, почему после назначения Джека на "Помону" происходила постоянная перетасовка офицеров и рядового состава. Он знал, что рулевой "Сюрприза" и гребцы его шлюпки последовали за своим капитаном, но что здесь делал этот парнишка, он не мог сказать. Хотя сейчас многое, очень многое оставалось неясным, пока он не предпринимал решительных усилий собраться с мыслями и сосредоточиться на настоящем.

– Мистер Уизерби, – сказал он. – что я могу для вас сделать?

– Ну, как же, сэр, – сказал юнга. – я так понял, что вам надо на берег, а у меня здесь под кормой ялик, если вам угодно, пройдите сюда.

Уизерби высадил его у лестницы Рэггид-Стафф, и когда он прошел ворота Саутпорт, знакомая обстановка помогла ему немного расслабиться: переезд на неизвестную "Помону", хотя сам по себе совершенно незначительный, на этот раз вызвал странное беспокойство. Он уверенно направился к уютному, непритязательному отелю Томпсона, поглядывая направо и налево на магазины и здания, которые были ему уже так давно знакомы. На улицах было много красных мундиров, немало морских офицеров, но это все равно не походило на настоящее скопище военных в Гибралтаре в разгар прошлой войны. Он подошел к двери гостиницы Томпсона.

– Я к доктору Джейкобу, – сказал он. – Он меня ожидает.

– Да, сэр. Вы хотите, чтобы он спустился?

– О, нет. Скажите мне номер его комнаты, и я сам к нему поднимусь.

– Очень хорошо, сэр. Паблито, отведи джентльмена на третий этаж.

Паблито постучал, дверь открылась, и знакомый голос спросил:

– Доктор Мэтьюрин, я полагаю?

Дверь закрылась, и звук шагов Паблито затих вниз по лестнице. Доктор Джейкоб обнял Стивена, расцеловал в обе щеки и повел в прохладную, затененную комнату, где на низком столике стоял кувшин с орчатой, а дым от кальяна скрывал потолок.

– Я так счастлив, что это оказались вы, – сказал Джейкоб, подводя его к дивану. – Уловив тонкие намеки сэра Джозефа, я был почти уверен в этом и привез вам образец ладонного апоневроза с контрактурами, которые так заинтересовали вас с Дюпюитреном[13], – Он проскользнул в свою спальню и вышел оттуда с банкой в руках, но, поняв, что в полумраке его подарок невозможно оценить по достоинству, распахнул балконные двери и вывел Стивена на яркий свет.

– Вы невероятно любезны, дорогой Амос, – сказал Стивен, глядя на отрубленную руку, четко видную в спирте, чьи средние пальцы так крепко вжались в ладонь, что ногти вросли в плоть. – Не стоило вам так утруждаться. Я никогда не видел такого характерного случая. Не терпится ее препарировать.