В этот вечер он вышел на палубу подышать свежим воздухом, оставив лазарет (более переполненный, чем обычно, из-за болезней, обычно вызываемых частыми увольнениями на берег, и нескольких случаев брюшного тифа) на попечение Джейкоба, и уселся на моток троса на баке. Он слышал, как на грот-марсе улюлюкали и визжали дети: мичманы и матросы чрезвычайно баловали их, они выучили уже очень много английских слов и пока не нанесли себе серьезных увечий. И все же, пока он сидел там и размышлял, его мысли были заняты по большей части новым главнокомандующим в Гибралтаре. Адмирал лорд Бармут – его фамилия была Ричардсон, – когда-то был знаменитым капитаном фрегата, на счету которого было несколько блестящих дел. Джек Обри и теперь был знаменитым капитаном фрегата, и один или два из его подвигов, возможно, были еще более блестящими. В начале своей карьеры Джек служил под началом капитана Ричардсона помощником штурмана на "Сибилле"; время от времени у них возникали разногласия, не слишком серьезные, но достаточные для того, чтобы капитан Ричардсон не предложил Джеку последовать за ним, когда перешел на свой следующий корабль, тяжелый фрегат, на котором, вместе со вторым судном с почти такой же огневой мощью, они уничтожили французский линейный корабль у побережья Бретани. Джек сожалел, что не участвовал в том сражении, но это не помешало ему взять молодого Арклоу Ричардсона на свой корабль и даже назначить его, в свою очередь, помощником штурмана, то есть старшим мичманом. Однако в юном Арклоу все те черты его отца (ныне лорда Бармута), которые не нравились Джеку, проявлялись в еще более значительной степени: в условиях суровой военно-морской дисциплины того времени даже помощник штурмана мог быть грубым, жестоким и деспотичным, и Арклоу в полной мере использовал возможности своего положения. В какой-то степени капитан должен поддерживать своего офицера, и Джек неохотно делал выговоры, лишал грога или налагал какие-то другие небольшие наказания.

Но вскоре стало очевидно, что Арклоу не собирался прислушиваться к убедительным советам своего капитана; более того, на борту не было ни одного способного матроса, который не видел бы, что Арклоу, в отличие от своего отца, никогда не станет настоящим моряком. Когда это стало окончательно ясно, Джек избавился от него, хотя и сделал это в такой тактичной манере, что юноша, у которого были очень хорошие связи, очень скоро стал лейтенантом. Затем ему дали под командование собственное судно, где он мог пороть матросов, сколько угодно, и вполне естественно, что его команда взбунтовалась, и доказательства против молодого человека были настолько очевидными, что ему больше никогда не давали назначений.

Бармут никогда открыто не винил в этом Джека Обри; они были членами одного лондонского клуба и при встрече обменивались любезностями; но полномочия главнокомандующего действительно были очень широкими, и, если бы "Сюрприз" пришел в Гибралтар не в идеальном состоянии, Бармут вполне мог послать для перехвата галеры другой, совершенно не поврежденный фрегат.

Действительно, "Сюрприз" не проходил тщательный осмотр в Маоне; почему так случилось, Стивен не мог сказать наверняка, но он предполагал, что адмирал Фэншоу, который осознавал срочность обстоятельств и благоволил Джеку, поверил ему на слово, что фрегат в идеальном состоянии. Это предположение было в значительной степени подкреплено совершенно необычной активностью плотника и всей его бригады, которые были заняты целыми днями и даже после отбоя на баке, форпике и на нижней палубе в носовой части корабля, стуча молотками, визжа пилами, подгоняя и вбивая огромные клинья. Стивен заявил, что это были не самые лучшие условия для пациентов находившегося поблизости лазарета, но, заметив смущение Джека и его неловкое и, вероятно, ложное утверждение о том, что "ничего страшного, и в любом случае это ненадолго", он не стал настаивать, тем более что в этот момент с ними был Джейкоб, который настраивал скрипку, купленную в Маоне, так как они собирались сыграть Гайдна в ре-мажор.

Сам плотник тоже вел себя как-то скрытно, как будто в его работе на форпике и в других местах было что-то неподобающее или даже незаконное; он отделывался сугубо техническими комментариями вроде "Мы просто немного подправляем гасписы и недгедсы", и Стивен размышлял о том, как далеко зашло такое отношение к делу среди подчиненных плотника, когда к его ногам упали ситцевые панталоны и он услышал голос Полл:

– Нет, сэр, если позволите, но это никуда не годится. Там эта язычница Мона бегает повсюду голая, в одной своей алжирской рубашке, а панталоны бросила вниз с мачты. Я пыталась ей втолковать, что надо же стыдиться, и миссис Чил тоже, но все без толку. Она повторяет: "Не говорить по-английски, ха-ха", лезет на мачту и оттуда швыряет свои панталоны.

– Я очень сожалею о причиненном вам беспокойстве, дорогая Полл, – сказал Стивен. – Но вот что я сделаю. Баррет Бонден, этот добрый моряк, превосходно владеет иголкой и ниткой. Я попрошу его сшить пару – даже две – штанов из парусины, обтягивающих вверху, но свободных внизу, и со швами, прошитыми зелеными нитками. Как только она их наденет, то уже не снимет, и тем более не будет бросать, это я гарантирую. И такие же выдадим ее брату Кевину.

Полл покачала головой.

– Когда я думаю обо всем этом великолепном ситце, сколько меряла и кроила, и только взгляните на эти оборки! Будь моя воля, я бы ее выпорола и заперла в каюте на хлебе и воде.

Штаны действительно оказались удачной идеей: оба ребенка невероятно ими гордились и никогда не снимали, и теперь они днем и ночью скрывали все неприличные места, за исключением тех случаев, когда дети шли в гальюн. Кроме того, они способствовали такой ловкости и свободе передвижения, что однажды, когда выдалось затишье и большинство матросов, занятые с иглами, наперстками и ножницами на баке или на шкафуте (был день починки одежды), именно Кевин, направляясь на верхушку грот-мачты, заметил на западе парус. Отчасти из-за природной смекалки, отчасти потому, что не мог вспомнить, как по-английски будет "запад", он преодолел оставшиеся пару метров и сообщил об этом Гегану, впередсмотрящему, который наблюдал за парой рыбачьих лодок далеко за кормой и тут же окликнул палубу:

– Эй, на палубе. На палубе! Парус в трех румбах по правому борту, – А через некоторое время он добавил: – Думаю, это фрегат, сэр, – Последовала пауза. – Да. Это "Гамадриада", и на ней прибавляют парусов.

– Вот здорово, – сказал Джек Стивену. – На ней из Гибралтара должен идти Хинедж Дандас. Я еще не успел поздравить его с новым кораблем; мы пригласим его на обед, – у нас есть пара цыплят, и еще остался молочный поросенок. Эй, Киллик. Позовите Киллика, – И когда появился его стюард, с неизменно оскорбленным видом человека, который заранее отрицал все, что могло быть выдвинуто против него, Джек сказал: – Киллик, охлади-ка, будь добр, шампанского.

– Так его же нету, ваша честь, – сказал Киллик, едва сдерживая свое обычное злорадство. – Совсем нету, с тех пор, как адмирал обедал на борту. Господи, вот вспомнили, шампанское!

– Тогда белого бургундского, и опусти его на глубину в двадцать саженей.

Белого бургундского тоже не было, но Киллик был вполне способен насладиться личной победой и ответил лишь:

– Есть двадцать саженей, сэр.

– А теперь, мистер Холлэм, – обратился Джек к сигнальному мичману, – как только пройдет обмен обычными сигналами, пригласите, пожалуйста, капитана Дандаса и мистера Рида на обед. Доктор, не хотите ли подняться на фор-марс и посмотреть, как "Гамадриада" прибавляет парусов?

На самом деле это был не очень долгий и не особенно высокий подъем, и Стивен, бывало, поднимался еще выше и совершенно самостоятельно; но его так часто находили цепляющимся из последних сил за самые невероятные части такелажа, что Джек и Бонден с облегчением обменялись понимающими взглядами, когда им удалось протолкнуть доктора через отверстие в платформе марса.