– Да, вы правы, однако могу ли я поинтересоваться, как поживает сэр Питер?

– О, очень хорошо, благодарю вас, я никогда не видела в нем такой перемены, и не знала, что бывают такие чудодейственные пилюли. Я сама теперь принимаю две в день, утром и вечером. Но вы же зайдете к нему? Он остается в своей комнате, потому что у него много работы, а люди так надоедливы, и к тому же его главный секретарь болен.

Консул вскочил – не совсем как лев, но гораздо проворнее, чем можно было ожидать от человека, совсем недавно страдавшего от чего-то, очень похожего на обострившийся ишиас.

– Доктор Мэтьюрин, – воскликнул он, беря Стивена за обе руки. – я очень признателен вам и вашему коллеге за ваши драгоценные лекарства. Последние три дня я почти не вспоминал об этой жуткой боли. И – прости, дорогая, – такое мягкое и целительное облегчение. Садитесь же, прошу вас. Вам, должно быть, в дороге пришлось нелегко. Вы встретили два или три эскадрона всадников по пути обратно?

– Нет, сэр.

– Вероятно, они поехали по нижней дороге. Но скажите, как прошла ваша поездка? Милая, – обратился он к леди Клиффорд. – ты же нас извинишь, правда?

– Конечно, а если захотите чаю, позвоните в колокольчик.

– Прежде всего, – сказал Стивен, открывая перед ней дверь. – могу я спросить, что стало со шхуной "Рингл"? У меня очень важное сообщение, которое я должен передать коммодору Обри.

– Увы, в конце этой ужасной бури коммодор, подав сигнал с огромного расстояния, вызвал шхуну к себе. От тех, кто разговаривал с корсарами, которым удалось проникнуть в гавань, я узнал, что какой-то военный корабль лишился мачт и был сильно поврежден, и Обри понадобилась шхуна, чтобы помочь спасти его и отбуксировать, предположительно, в Маон. Мне очень жаль сообщать вам такие плохие новости.

– Действительно, без особенно богатого воображения трудно было бы придумать более плохие вести. Давайте я расскажу вам, как прошла моя миссия, и вы сможете судить сами. Мы с доктором Джейкобом добрались до охотничьего домика в оазисе, и, как вы и говорили, дея там не было, он охотился на львов дальше в Атласе. Но, как вы и предсказывали, там был визирь, поэтому я показал ему ваше письмо и рассказал о своей цели, – кстати, он в совершенстве владеет французским. Он заверил меня, что эти слухи совершенно беспочвенны, сославшись на религиозные разногласия и ненависть дея к Бонапарту. В конце концов, он предложил мне поговорить с Омаром-пашой и услышать еще более убедительное опровержение от него самого. Так я и сделал, с помощью Джейкоба, и дей тоже сказал, что все это полная чушь: он поносил Бонапарта и говорил о его неизбежном падении. Он также выражал свое восхищение сэром Сидни Смитом и британским военно-морским флотом и пригласил меня следующим вечером вместе с ним подстеречь льва, взяв одно из пары очень красивых ружей, которые он недавно приобрел. Ничего политически важного не произошло до следующего дня, когда он действительно убил льва, но только вторым выстрелом, так что, когда совершенно неожиданно появившаяся львица бросилась на него, он был беззащитен, и я убил ее с очень близкого расстояния. Он был так благодарен, что наговорил мне много лестных слов и сказал, что отдаст визирю прямой приказ, чтобы золото не могли отправить через Алжир; а на обратном пути в охотничий домик, случайно заглянув в свой багаж, я обнаружил ружье, из которого стрелял, спрятанное под запасной рубашкой. Немного позже задул сирокко. Он быстро усиливался, и мы добрались до охотничьего домика очень поздно, когда визирь был уже в постели. Доктора Джейкоба определили переночевать в комнате его знакомого и, по-моему, собрата-каинита, который показал ему копию письма визиря шейху ибн Хазму...

– Правителю, который должен был заплатить балканским наемникам?

– Совершенно верно. В этом письме ему предписывалось отозвать свой караван и погрузить сокровища на борт одной из шебек дея в Арзиле, к юго-западу от Танжера; шебека уже была в пути, и капитану было приказано принять сокровища на борт и пересечь пролив ночью при сильном восточном течении и благоприятном ветре, взяв курс на Дураццо под всеми возможными парусами, – а это самая быстрая шебека во всей Берберии. Эту информацию я и хотел передать коммодору, который хорошо знает пролив и смог бы перехватить судно.

– Мне действительно очень жаль, что вы сейчас никак не можете связаться с коммодором. Я также вынужден сообщить вам, что позже этим вечером или, возможно, завтра будет провозглашен новый дей, а Омар-паша к тому времени будет задушен палачами, посланными в долину Хадна с теми кавалерийскими отрядами, о которых я упоминал ранее, – задушен так же, как и его предшественник. Не того юношу он посадил на кол. Я не думал, что он совершит такую ошибку.

Сэр Питер позвонил в колокольчик; подали чай, и Стивен, отпив глоток, спросил:

– Как вы думаете, визирь был посвящен в этот заговор?

– Я в этом ничуть не сомневаюсь. Во-первых, они были совершенно несовместимы: визирь презирал Омара-пашу как безграмотного грубияна, а дей терпеть не мог визиря как коткона, несмотря на его многочисленный гарем, коллекцию оружия и статус крупного акционера в больших корсарских союзах. Более того, визирь втайне восхищался Бонапартом и рассчитывал получить огромные комиссионные за доставку золота ибн Хазма. Но даже в таком маленьком дворе, как алжирский, секретность – настоящая конфиденциальность – едва ли существует. При случае я могу оказать кое-кому услугу, и у меня есть несколько добровольных информаторов.

– Не уверен, что мне знакомо слово "коткон", – заметил Стивен.

– Возможно, сейчас оно уже устарело, но мы жили в отдаленной части Йоркшира, и мой дедушка часто его употреблял: большинство его соседей были котконами, особенно те, кто не любил охотиться на лис или зайцев. Он имел в виду, что они были несколько женоподобны, увлекались вышиванием и, возможно, были склонны к содомии, словом, были немногим лучше вигов.

После некоторого размышления Стивен сказал:

– Мне жаль Омара-пашу. Он обладал прекрасными качествами, был по-настоящему щедр, а я был к нему постыдно несправедлив.

– Войдите, – крикнул консул.

– Сэр, – сказал посыльный. – вы просили меня предупредить вас, как только покажется шхуна. Мусса говорит, что на севере только что показался ее корпус.

– Давайте посмотрим, – предложил сэр Питер. – У меня на крыше есть телескоп.

– А как же ваша бедная нога?

– С тех пор, как "Рингл" ушел, она меня не подводила.

Почти все крыши в городе, включая и эту, были побелены известью для защиты от палящего солнца, так что это создавало впечатление какой-то огромной поляны, на которой было разложено белье для сушки и беления, но все внимание Стивена обратилось к прекрасному массивному телескопу, стоявшему на бронзовой треноге, отягощенной для равновесия свинцовыми болванками; рядом с ним стоял чернокожий мальчик в алой феске, который торжествующе улыбался.

Сэр Питер поспешил к нему, пригнувшись от ветра, но двигаясь еще проворнее, чем когда взбирался по лестнице, и Стивен мысленно поклялся до конца своих дней никогда не спешить с диагнозом.

– Она, несомненно, несет продольное парусное вооружение, – сказал сэр Питер. – Но из-за этого проклятого ветра изображение нечеткое. Взгляните сами, вот это винт для фокусировки.

Стивен вглядывался, опустив голову и прикрыв глаз обеими руками. Из-за ветра действительно было трудно что-либо хорошо разглядеть. Что-то белесое появилось на горизонте, потом стало почти прозрачным, а затем полностью растворилось в мерцании.

– Жаль, что у меня нет окуляра поменьше, – сказал сэр Питер. – В такой атмосфере невозможно сделать необходимое увеличение.

– Вижу! – воскликнул Стивен. – Вижу ее... но, увы, это не "Рингл". На ней латинский парус, и на каждом галсе ее относит все дальше.

– Мне очень жаль, – сказал консул. – сожалею, но, по крайней мере, это доказывает, что все же есть какой-то шанс попасть в гавань. Давайте пока этим и удовлетворимся, и, возможно, утром мы увидим, как ваша шхуна стоит на своем привычном месте у мола.