Стивен кивнул, улыбнулся и снова поклонился. Омар ласково посмотрел на него и сказал Джейкобу:

– Мой спаситель сам нуждается в спасении, прошу вас, уведите его как можно более осторожно, – Он обнял Стивена, на мгновение прижавшись к нему своей колючей щекой, поклонился и удалился.

Большую часть следующего дня Стивен и Амос Джейкоб ехали значительно впереди своих спутников, потому что не только хотели обменяться впечатлениями от поездки без шума множества голосов и стука копыт, но и надеялись, что, задав быстрый темп, смогут привести всю группу в оазис визиря до наступления темноты, несмотря на то, что из-за прощального пира им пришлось отправиться в путь гораздо позже, чем они хотели.

В какой-то момент они думали, что им это удастся, потому что они уже проезжали по этой дороге: тот факт, что путь был им уже знаком, сокращал его, и было немного новых диковинок, которые могли бы их задержать. К тому же, их собственная беседа была особенно увлекательной; иногда, правда, они обсуждали еще и возможные причины уродства на руке, которую Джейкоб привез своему другу:

– Я знаю, что некоторые коллеги Дюпюитрена считают, что это вызвано постоянным использованием поводьев, и, вероятно, в этом что-то есть, – заметил Джейкоб.

– Возможно, – ответил Стивен. – Однако до "Смектимнууса"[82] об этом никто не писал, и Ксенофонт[83] не упоминает ни о чем подобном, а мало кто разбрался в поводьях лучше, чем Ксенофонт.

– Ну, что ж... – сказал Джейкоб и после паузы, во время которой его мысли явно обратились к более насущным вопросам, продолжил: – Вы еще не высказали мне своего мнения о дее.

– Моим первым впечатлением было, что он простой, неотесанный солдат, – возможно, сейчас жизнерадостный и приветливый, потому что он только что справился с какой-то задачей, требовавшей грубой силы, но вполне способный стать очень злым и жестоким. Затем, когда мы сидели в засаде, подстерегая льва, меня восхитили его выдержка и непоколебимая неподвижность, как и его открытая, искренняя похвала, когда я подстрелил львицу, не говоря уже о его стойкости в самый трудный момент перед ее нападением. Как вам прекрасно известно, я немного говорю по-арабски и по-турецки, и то, что он говорил, помогая мне подняться по склону, мне очень польстило. Так же как и, хотя и в меньшей степени, тот официальный комплимент, который вы перевели: недалекий человек, как мне показалось, не смог бы так хорошо высказаться. У меня осталось представление об идеальном напарнике по охоте, очень спокойном, весьма знающем, конечно, смелом и веселом, когда веселость уместна, но в остальном не слишком интеллигентном человеке. Не таком глупом, какими бывают некоторые другие солдаты, занимающие высокие посты, и, вероятно, довольно сведущем в военной политике, но не особенно интересном, хотя и в целом симпатичном.

– А все эти сажания на кол вас не беспокоят?

– Я ненавижу их всей душой, хотя в некоторых странах это такая же традиция, как публичное повешение в Англии. Но не это заставило меня усомниться в моем первом впечатлении: в конце концов, у нас содомия карается повешением, а в некоторых других местах – сожжением заживо, тогда как в этой стране это никого не волнует, как это было в Древней Греции. Нет, через некоторое время я начал задаваться вопросом, не была ли эта простота только кажущейся, – так же, по-видимому, как и полное разделение обязанностей между деем и визирем в том, что касалось иностранных дел. Но вы не хуже меня знаете, что чрезмерное недоверие и подозрительность очень широко распространены в нашей профессии и иногда достигают смехотворных масштабов.

– Двоих наших коллег из Марселя пришлось отправить в сумасшедший дом близ Обаня[84], поскольку оба были убеждены, что его любовницы подмешивали им яд в интересах иностранной державы.

– В моем случае цепи, подстилка из соломы и порка пока не требуются, но дело зашло довольно далеко: когда мы остановились перекусить у ручья, я подошел к своему мулу, навьюченному багажом, и обнаружил удивительно красивый, втайне сделанный деем подарок, – американское ружье, из которого была убита львица; но когда я оправился от изумления, что-то заставило меня очень внимательно осмотреть затвор, приклад и оба ствола, прежде чем я смог от всего сердца поблагодарить его. Человек, которого мы оба знали, был убит, когда при выстреле разорвалось подаренное ему охотничье ружье.

– Уильям Дюран. Он вел себя неосторожно, связавшись с той женщиной, но всему есть предел. Человек не может жить в стеклянном шаре, как тот удивительный персонаж с картины Брейгеля[85]. Мне он показался более проницательным и интеллигентным, чем вам, потому что, в то время как с вами на охоте он по необходимости молчал, со мной, разумеется, он говорил много, с употреблением самых разнообразных слов, особенно по-турецки, и с изящностью выражений, удивительной для простого солдата. Но я не знаю, достаточно ли он умен, чтобы справиться с янычарами, корсарами и своим хитроумным визирем. А что вы думаете о визире? Вы с ним общались намного больше, чем я.

– Он политик, разумеется, хотя и вполне приятный в общении. Я бы не доверился ему ни в одном важном вопросе.

Далеко позади них раздались крики и звук рога; они обернулись и увидели, что к ним скачет турецкий охранник на самой лучшей лошади, а основная группа довольно сильно отстала.

Джейкоб перевел его задыхающуюся речь:

– Он говорит, что остальные не успевают, и он боится, – все они боятся, – что через час или два налетит сирокко, – Посмотрев на юг, он добавил: – Если бы мы так не увлеклись обсуждением характеров других людей, я бы сам заметил это уже давно. Видите ту темную полосу над третьим горным хребтом позади нас? Это предвестник бури. Скоро подует юго-восточный ветер, а затем до нас доберется гораздо более сильный, горячий сирокко, несущий очень мелкий песок. Придется прикрывать рот и нос плотной тканью.

– Вы хорошо знаете эту местность, скажите, что нам нужно делать.

– Я не думаю, что этот сирокко будет очень сильным: вероятно, мы не сможем добраться до оазиса и охотничьего домика до наступления темноты, но я думаю, нам следует поторопиться. Сирокко часто дует после захода солнца, а нам нужен лунный свет, чтобы видеть дорогу. В любом случае, я думаю, что это лучше, чем разбивать неподготовленный лагерь в пустынной местности, где мало воды и наши животные могут подвергнуться нападению диких зверей.

– Пожалуй, вы правы, – сказал Стивен, развернул коня и вместе с двумя другими осторожно поскакал назад, навстречу группе, которая приветствовала их радостными криками. – Пожалуйста, спросите Ибрагима, сможет ли он проводить нас после наступления темноты, сможет ли он распознать тропу, даже если она совсем незаметна.

Ибрагим сначала отнесся к этому вопросу с недоумением, а затем изо всех сил постарался скрыть смех.

– Он говорит, что чует путь, как целых семь собак, – сообщил Джейкоб.

– Тогда скажите ему, что если он окажется прав, то получит семь золотых монет, а если нет, то его посадят на кол.

Ближе к концу их путешествия, которое становилось все более тяжелым с каждой пройденной сотней метров, когда плотное облако мелкого песка полностью скрыло луну и пробивалось сквозь защищавшую их лица ткань, а горячий ветер становился все сильнее, даже семь собак то и дело теряли след. Довольно часто Ибрагим был вынужден умолять их остановиться, и они, сбившись в кучу в поисках защиты, ждали, пока он рыскал вокруг. Но заставить их снова тронуться в путь и покинуть слабое укрытие в виде вьючных животных было намного труднее. Его постоянно пинали, толкали и проклинали, и он уже чуть не плакал, когда сквозь завесу летящего песка показался оазис с огнями в охотничьем домике, – редкими, потому что почти все уже легли спать, и, кроме пары фонарей у главных ворот, единственная лампа еще горела только в той комнате, где Ахмед, заместитель секретаря, заканчивал письмо. Очевидно, что привратники не хотели вставать, чтобы отодвинуть засов и открыть ворота, но Ахмед, услышав спор и узнав голос Джейкоба, вскоре убедил их выполнить свои обязанности.