Извилистая дорога становилась все круче, ведь ее изгибы были тщательно вырублены в скале и укреплены на обочинах; по мере того, как солнце поднималось все выше, люди и лошади уставали, и на одном из поворотов налево, на который указал Ибрагим, они были рады свернуть с пути к небольшой площадке, где один из этих удивительных источников в известняке вытекал из расщелины, образуя зеленую полосу вниз по склону на протяжении больше сотни метров. Когда они отдыхали, то увидели какого-то всадника, на очень хорошем коне, который приближался к тому месту, где они только что поднимались; и пока они смотрели на него, подкрепляясь финиками, то услышали стук копыт еще одной лошади по дороге откуда-то сверху. Два всадника миновали поворот почти в один и тот же момент; они приветствовали друг друга, но не остановились. Очевидно, это были посланники дея.
Они двинулись дальше, поднимаясь все выше и выше, пока не достигли самой вершины хребта, где начинался прекрасный редкий лес, и хотя деревья на самом склоне были несколько чахлыми от ветров, не прошло и пяти минут, как дорога стала петлять между величественными дубами, тут и там попадались буки, каштаны и иногда даже неожиданный здесь тис. И вот, там, где тропинка сужалась между нависавшими с двух сторон скалами, они увидели ворота с хижинами для солдат справа и слева, а за ними – небольшую открытую равнину.
Ибрагим поехал вперед и предъявил выданный визирем пропуск. Охранники открыли ворота, по-восточному элегантно отсалютовав гостям. На небольшой травянистой равнине площадью около десяти акров всадники остановились, чтобы посмотреть вниз, поверх верхушек деревьев, на бескрайний простор Шатт-эль-Хадна. Долина питавшего озеро потока была скрыта от глаз горной грядой, поднимавшейся и опускавшейся неровными волнами, но само оно представляло собой величественное зрелище, и его великолепие усиливалось благодаря присутствию птиц, летавших совсем рядом и над головой, что во многом усиливало ощущение высоты, расстояния и неподвижности, с одной стороны, и, с другой, чувство того, что перед ними было что-то совершенно необычное. Птицы – по большей части стервятники, а еще два орла поодаль и несколько небольших черных коршунов, – парили совершенно свободно, высоко в бескрайнем небе, а более близкая группа грифов находилась в постоянном плавном движении, скользя все выше и выше по спирали в потоке воздуха, поднимающемся с теплого горного склона.
– Ибрагим говорит, что вон там и сажают на кол, – сказал Джейкоб.
– Несомненно, – ответил Стивен. – И поскольку стервятники, как правило, очень привязаны к своим источникам пропитания, я не удивлюсь, если кто-то из тех, что кружат над нами, опустится за остатками тел. Но только не грифы – они слишком осторожны. Но вот бородатый стервятник, знакомый мне с детства, и я очень рад видеть его здесь вместе с двумя черными стервятниками, этими наглыми хищными созданиями. Видите их?
– Мне все они кажутся одинаковыми, – сказал Джейкоб. – Огромные темные силуэты, кружащиеся в небе.
– Бородатый стервятник – самая дальняя птица справа, – сказал Стивен. – Видите, он чешет голову крылом. На испанском его называют костоломом.
– С вашей подзорной трубой вам, конечно, намного лучше все видно.
– Вот он засомневался. Да, да. Он снижается. Он камнем падает вниз!
И действительно, огромная птица уселась среди разбросанных под кольями костей, отодвинула в сторону несколько обглоданных ребер, схватила своими мощными когтями разбитый крестец и тут же взлетела, сильно взмахивая крыльями, с явным намерением сбросить его с большой высоты на камни. Но не успела она подняться в воздух, как на нее набросились два черных стервятника: один вцепился в спину, а другой пытался попасть в голову. Выпавший из когтей крестец рухнул в густой кустарник, откуда его уже невозможно было достать.
– Совершенно типичный черный стервятник: жадный, грубый, безрассудный, – воскликнул Стивен. – И глупый. Даже у курицы-наседки хватило бы ума напасть на высоте метров двадцати, а вторая поймала бы падавшую кость в воздухе.
Ибрагим не понял ни слова, но уловил разочарование и досаду в голосе Стивена и, указывая вдаль на северо-восток, показал еще одну группу птиц, совершавшую полет кругами высоко в небе. Джейкоб перевел:
– Он говорит, что там два или три десятка таких же мерзких тварей, которые ждут, пока люди дея закончат свежевать то, что он подстрелил вчера вечером; но сначала он покажет вам Шатт, на котором живет множество красных птиц. Нам нужно будет спускаться этим путем, вдоль берега озера, а затем подниматься по берегу реки, – отчасти потому, что склоны очень крутые, а отчасти для того, чтобы не потревожить оленей, диких кабанов, львов и леопардов, которых дей охраняет исключительно для себя.
– Правоверный мусульманин может есть дикого кабана? – спросил Стивен, когда они ехали дальше.
– О, да, безусловно – сказал Джейкоб. – В Бени-Мзаб его без колебаний едят, там я не раз пробовал изысканное рагу из кабана. Но он должен быть диким, как вы понимаете, диким и покрытым шерстью, иначе его нельзя есть. И, кстати говоря, они и рамадан не соблюдают, и не...
– О, это же берберийский сокол! – воскликнул Стивен.
– Отлично, – сказал Джейкоб, не совсем довольный тем, что его рассказ о Бени-Мзаб прервали ради какой-то птицы; кроме того, настроение ему портило неудобное седло.
Некоторое время они ехали молча, постоянно спускаясь под гору, что усугубляло страдания Джейкоба. Но внезапно Ибрагим остановился и, приложив палец к губам, молча указал на два свежих круглых следа на илистом берегу. Он что-то прошептал на ухо Джейкобу, и тот, наклонившись к Стивену, тихо произнес:
– Это леопард.
И действительно, они увидели прекрасного пятнистого зверя, уверенно растянувшегося на покрытой мхом ветке; он довольно долго наблюдал за ними с полным безразличием, но когда Стивен сделал движение, очень осторожное, в сторону своей подзорной трубы, леопард бесшумно соскользнул с ветки в противоположную сторону и мгновенно исчез.
Они двинулись дальше, и теперь, когда спуск стал намного легче и седло причиняло Джейкобу меньше неудобства, к нему, по крайней мере, частично, вернулось хорошее настроение. И все же он сказал:
– Мой дорогой коллега, вы можете считать меня бесчувственным, но когда речь заходит о птицах, зверях и цветах, меня волнует только одно: опасны ли они, полезны ли, годятся ли в пищу.
– Любезный коллега, – воскликнул Стивен. – искренне прошу прощения. Я совсем не хотел вам наскучить.
– О, ну что вы, – ответил смущенный Джейкоб. И тут вдали, слева от них, на расстоянии, которое сложно было определить, лев издал нечто, что можно было бы назвать ревом, – очень глубокий звук, повторившийся четыре или пять раз, прежде чем затихнуть вдали, и производивший впечатление не угрозы, а огромной силы.
– Вот что я и имею в виду, – сказал Джейкоб после минутного молчания. – Мне больше нравится узнать что-нибудь о нем, чем о любопытном и, возможно, ранее не описанном поползне.
Местность стала ровнее, и вскоре они, миновав рощу высоких, разросшихся тамарисков, вышли к берегу озера, где, прямо перед собой, увидели бесчисленных фламинго, большинство из которых стояли по колено в воде, глубоко погрузив в воду свои головы на длинных шеях, а другие глазели по сторонам или перекликались, издавая звуки, похожие на гусиный гогот. Те из них, кто находился в радиусе двадцати метров от всадников, взвились в воздух – великолепные птицы ярко-алого с черным цвета, – и полетели, вытянув шеи и ноги, к центру озера. Но большая их часть не сдвинулась с места, продолжая искать пропитания в водах Шатта. Стивен был очарован. Подняв подзорную трубу, он разглядел холмики их бесчисленных гнезд, сделанных из грязи, иногда с сидящими на них птицами, и стайку неуклюжих, длинноногих, бледных птенцов. Он также увидел несколько хохлатых лысух, самку болотного луня и несколько белых цапель; но ему было неприятно сознавать, что раньше он так назойливо болтал о своем поползне, и теперь он больше ничего не сказал.
