– Уокер, сэр, будьте любезны, и мне гораздо лучше после той пилюли.
Они оба рассмеялись, и Стивен сказал:
– Я сам должен что-то принять, чтобы освежить память.
– Такая фамильярность – обычное дело на флоте? – спросил секретарь "Каролины".
– Только в экипажах, которые долго служат вместе, – ответил Стивен.
– На русском корабле за такое замечание... – начал секретарь, но осекся, когда они подошли к следующему отряду, возглавляемому Хьюэллом, третьим лейтенантом, и тремя сравнительно взрослыми мичманами или помощниками штурмана. Эти люди, все первоклассные моряки, управлялись с орудиями в средней части корабля так быстро, что даже Джек был в высшей степени доволен; многие из них были родом из этого любопытного маленького порта Шелмерстон, где "Сюрприз" когда-то был каперским судном. Стивен знал их и их семьи, неоднократно лечил их от самых разных болезней – от тяжелейших ран и цинги до геморроя, а также от обычных болезней моряков. Многих, если не большинство из них, он всегда называл по именам.
– Ну, Том, – сказал он. – как твои дела?
Коммодор, французский капитан и мистер Хардинг были далеко впереди, так что некоторые из наиболее остроумных товарищей Тома хриплым шепотом ответили за него, – Том снова заделал какой-то молодой женщине ребенка, – и все дружно сдерживали смех.
Церемония продолжалась: баковые матросы, самые старые и опытные моряки на корабле, затем немногочисленные юнги под руководством оружейника, и так далее, через камбуз со сверкающими котлами, которые Джек ритуально протирал, глядя на свой безупречно чистый носовой платок, и до лазарета, где Полл Скипинг и ее друзья навели сверхъестественную чистоту и где оба пациента (с кровавым поносом), не могли даже пошевелиться, притянутые к своим койкам туго натянутыми, без единой складки простынями, и не смели ни говорить, ни двигаться, а лежали так неподвижно, словно их уже охватило трупное окоченение.
Однако лазарет, в каком бы порядке он ни содержался, был лишь прелюдией к кульминации воскресного смотра; и когда Джек, Стивен и Кристи-Пальер вернулись на шканцы, они обнаружили, что все уже готово: стулья для офицеров и что-то вроде кафедры, сделанной из оружейной стойки с развевающимся на ней британским флагом, для капитана.
– Товарищи, – сказал он с многозначительным видом. – в это воскресенье я не собираюсь читать проповедь. Давайте просто споем сотый псалом[46]. Мистер Адамс, – обратился он к секретарю. – Дайте нам ноту.
Тот вытащил из-за пазухи камертон-дудку, громко и отчетливо прозвучала нужная нота, и вся команда бесстрашно присоединилась к своему капитану, распевая псалом, исполненный прекрасной глубины чувства. В левую скулу фрегата дул умеренный бриз, а "Помона" находилась недалеко за кормой; и когда экипаж "Сюрприза" произнес свое громогласное "аминь", до них над водой удивительно отчетливо донесся такой же гимн с "Помоны". Джек постоял, прислушиваясь, затем подошел к кафедре, открыл книгу, которую принес ему секретарь, и громким, серьезным голосом прочитал устав военно-морского флота, вплоть до статьи XXXV: "Если какое-либо лицо, состоящее на действительной службе и получающее полное жалованье на военных кораблях и судах его Величества, совершит на берегу, в любом месте за пределами владений его Величества, любое из преступлений, наказуемых настоящими статьями и приказами, то лица, совершившие такое правонарушение, будут нести ответственность, судимы и наказаны таким же образом, как если бы те же преступления были совершены на море, на борту любого из военных кораблей или судов его Величества". В завершение прозвучала итоговая статья XXXVI: "Все другие преступления, совершенные любым лицом или лицами во время службы на флоте, которые не упомянуты в настоящем уставе или за которые не предусмотрено никакого наказания, должны караться в соответствии с законами и обычаями, применяемыми в таких случаях на море".
Слушая этот до боли знакомый текст (двадцать одна статья включала смертную казнь), Стивен размышлял о своем необычайно удачном утре и очевидной доброжелательности, которая окружала его, когда он прогуливался по палубе. Он редко видел так много из своих товарищей по кораблю одновременно; и уже долгое время те, с кем ему приходилось сталкиваться по долгу службы или в свободное время, были очень серьезны и если не замкнуты, то что-то в этом роде: были слишком заняты текущим делом, не желали говорить долго, даже выглядели смущенными. При этом не было никакого открытого выражения сочувствия, а тем более соболезнований, до тех пор, пока не разбился рог, после чего Бонден, Джо Плейс и еще несколько человек, которых он знал очень давно, сказали, что это было большое горе и они очень сочувствовали его беде.
В тот день Стивен обедал в кают-компании, гостем которой был Ришар. Общее радостное настроение не покидало его. За ним скрывалось черное отчаяние, и он это прекрасно знал; но эти два чувства могли существовать в одном человеке. Некоторая часть дружелюбия кают-компании, несомненно, была вызвана присутствием гостя, а хорошее настроение доктора частично можно было объяснить тем фактом, что он большую часть времени говорил по-французски (язык, на котором он говорил, когда был студентом в Париже, во времена безумного счастья, любви и даже политического энтузиазма), а частично превосходным обедом. Но было и что-то еще, что он должен был приписать своему возвращению в то место, которое после стольких лет стало для него чем-то вроде родной деревни, – в команду его корабля, это сложное сообщество, которое гораздо легче ощутить, чем описать, ставшее частью его естественной среды обитания.
Долгая пауза после обеда в кают-компании, во время которой Джек и Кристи-Пальер продолжали свой разговор в каюте, была посвящена, по крайней мере для Стивена и Ришара, медицинской консультации.
– Я ни в коем случае не собираюсь критиковать кухню британского флота, – сказал Ришар, когда они остались одни. – Отличный обед, честное слово, и на редкость хорошее вино. Но что это была за тяжелая масса, клейкая и в то же время крошащаяся, покрытая сладким соусом, которая послужила десертом?
– Это же пудинг с изюмом, его очень любят на флоте.
– Что ж, я уверен, что это очень вкусно, если вы к этому привыкли, но боюсь, что такая тяжелая стряпня не подходит для моего пищеварения, с детства отличавшегося деликатностью. Если честно, сэр, то я думаю, что сейчас умру.
После обычных вопросов, ощупываний и других манипуляций Стивен предложил мягко вызвать рвоту; это предложение было отвергнуто с содроганием, но небольшой бокал бренди оказал некоторое благотворное воздействие, и они провели остаток времени, без особого энтузиазма играя в пикет и стараясь не заснуть с помощью кофе.
Наконец, однако, они услышали, как боцман засвистел в свою дудку и вахта на палубе, выстроилась у борта, вниз спустился мичман с наилучшими пожеланиями от коммодора: катер "Каролины" отправлялся обратно.
Два капитана попрощались очень дружески, хотя оба охрипли от разговоров; и когда Джек Обри отвернулся от борта, в последний раз помахав Кристи-Пальеру, он выглядел усталым и измотанным.
– Не уделите мне минутку? – спросил он Стивена. – Как бы я хотел, чтобы вы были с нами, – продолжал он, когда они уселись у кормовых окон, наблюдая, как французский корабль берет курс на Маон, а за ним следует его потрепанный спутник.
– Это было бы невежливо.
– Да. Полагаю, вы правы... жаль, что никто не мог вести записи. Он славный малый и отличный моряк, но склонен говорить довольно бессвязно и ходить вокруг да около; и в любом случае, как он не раз повторял, на Адриатике сложилась необычайно сложная ситуация: противоречивые лояльности, есть хорошие офицеры с обеих сторон, но многие еще гадают, к кому выгоднее присоединиться, или, как выразился Кристи, "пытаются перестраховаться" для любого сценария. А некоторые, конечно, просто действуют на свой страх и риск, занимаясь каперством самостоятельно или с алжирскими ренегатами. Большинство из них считают, что Бони победит, и, безусловно, он собрал невероятное количество сторонников... Одной из вещей, которая поразила Кристи больше всего, была полная неразбериха в Париже. Он побывал там в прошлом году и, сделав соответствующие заявления и снова принеся те же клятвы в их адмиралтействе, а также пожаловавшись в нужные инстанции на продолжающуюся задержку оплаты ремонта и переоснащения "Каролины" в Рагузе[47], посетил прием в королевском дворце. Там было много гостей, среди которых были люди, которых он никогда не видел, одетые в морскую форму, иногда высокого ранга, которые пристально смотрели на него; царила атмосфера необъяснимой подозрительности и борьбы за должности; было известно, что он приехал с Адриатики, и некоторые из его знакомых по флоту избегали его. Но когда король заговорил с ним вполне доброжелательно и велел морскому адъютанту попросить месье Лезера принять его в тот же день, произошла удивительная перемена: он больше не представлял потенциальной опасности для окружающих. Однако эти изменения не коснулись министерства, там он нашел других чиновников, которые его не знали, вообще ничего не знали ни о нем, ни о его корабле – как там его зовут, а что за фрегат такой? – и которые смотрели на него, прищурившись, и заставили его снова пройти через все формальности. Они сказали, что месье Лезер сейчас занят, но, возможно, он сможет его принять на следующий день после обеда. Так оно и было, и хотя он заставил Кристи-Пальера ждать почти два часа, он все же сказал, что сожалеет об этом, что Кристи поймет, что в такие моменты он сам себе не хозяин, что министерство было бы очень признательно за подробный отчет о положении в Адриатическом море, потому что они опасались, что там что-нибудь пойдет не так, и что капитану Кристи-Пальеру следовало бы встретиться с адмиралом Лафаржем. Кристи-Пальер в юности служил под началом Лафаржа, и они не любили друг друга ни тогда, ни сейчас. Лицо Лафаржа все еще было красным после предыдущей встречи, и все тем же сердитым тоном он спросил Кристи-Пальера, кто, черт его дери, дал ему разрешение приехать в Париж, и, отмахнувшись от объяснений, сказал ему, что Его Величество платит ему не за то, чтобы он распутничал в столице и искал для себя выгоды, – его прямой обязанностью было немедленно вернуться на свой корабль, заняться его ремонтом и переоснащением и ждать дальнейших распоряжений. Адмирал не желал ни слушать его оправданий, ни видеть его снова. Кристи также рассказал мне, что у этого адмирала Лафаржа были сводный брат и кузен на Адриатике, которые, как говорили, поддерживали связь с Бонапартом, когда он был на Эльбе; может, быть, этим и объяснялось его поведение. Я не знаю, что бы это все могло значить, но вот что я вам скажу, Стивен, у меня в голове как-то странно все перемешалось: я не только боюсь забыть половину того, что рассказал мне Кристи, но и так же, как и он, не разбираюсь в этих хитроумных политических делах, и даже еще меньше. Когда мы, наконец, вернулись к его кораблю, – а им действительно пришлось несладко, беднягам, – он сказал, что ему было бы легче объяснить ситуацию в Адриатике, насколько он ее вообще понимает, если бы мы стояли у стола с картами. Давайте сделаем то же самое.
