У офицера, командовавшего королевскими морскими пехотинцами "Сюрприза", капитана Хобдена, был длинноногий, поджарый, слегка прихрамывающий желтоватый пес, Нейсби, чья мать жила в полку конной артиллерии и который был в полном восторге от запаха пороха, даже от того, который слабо доносился с трудившейся над своими орудиями "Помоны". Это было дружелюбное создание, привыкшее к корабельной жизни и очень чистоплотное, хотя и склонное к воровству; но, по крайней мере, этот пес был по-настоящему жизнерадостным животным. Конечно, ему нравились морские пехотинцы, к форме которых он привык, но ему также нравились и моряки; а поскольку капитан Хобден увлекался игрой на немецкой флейте (которую собаки терпеть не могли), в то время как другие его подчиненные проводили свободное время за чисткой мундиров, полировкой оружия и белением ремней, Нейсби очень скоро познакомился с кружком курильщиков на камбузе. В настоящее время это было не очень веселое место, но здесь к нему относились хорошо, и женщины могли угостить его сухарем или даже кусочком сахара; и в любом случае это была хоть какая-то компания.
– Ну, Нейсби, это опять ты, – сказала Полл, когда они были уже далеко-далеко от земли и звезды начали показываться на небе. – По крайней мере, это не ты натворил, – Она протянула ему кусочек сухаря и продолжила: – ...и вот они, доктор и его помощник, или, скорее, два доктора, как я бы сказала, топали ногами в ужасной ярости, как пара бешеных львов, и произносили слова, которые я не буду повторять в такой компании.
В этот момент вошел Киллик с невероятной кипой рубашек в руках, которые он придерживал своим остроконечным подбородком, чтобы проветрить их на камбузе, когда погасят огонь. Он выстирал, выгладил и наплоил (где это было нужно) все рубашки Джека и Стивена, их шейные и носовые платки, жилеты, панталоны и парусиновые брюки, а также начистил все серебро в капитанской каюте до неземного блеска в надежде на прощение; но везде, от большой кормовой каюты до камбуза и даже до самых гальюнов на носу, к нему по-прежнему относились с раздражением и неприязнью, и никто из женщин, ни даже юнги, больше не называли его мистером Килликом.
Но даже в состоянии крайнего отчаяния, которое лишило его аппетита, удовольствия от табака и сна, его болезненное любопытство взяло верх, и теперь он спросил, почему хирурги так ругались.
– Что ж, Киллик, – сказала Полл Скипинг. – Странно, что ты не знаешь, это ведь случилось с твоей так называемой Рукой Судьбы, которая должна была сделать нас всех такими богатыми.
– О, нет, – прошептал Киллик.
– О, да! – воскликнула Полл, вскидывая голову. – Как ты прекрасно знаешь, доктора хранили ее в банке со спиртом двойной очистки, чтобы она оставалась свежей и незапятнанной. И что же произошло? Я тебе скажу, что произошло, раз уж ты спросил. Какой-то проклятый злодей или злодеи отливали спирт и заменяли его водой, так что теперь это просто одна чертова вода и больше ничего, в то время как Рука стала, как бы это сказать, с душком. С тканями все кончено, но, по крайней мере, они разложили ее сушиться и надеются завтра вечером натянуть сухожилия и соединить кости проволокой.
Но их надеждам не суждено было сбыться. Когда в одну из своих немногих свободных минут (учения на "Помоне" оказались на редкость кровопролитными, а у матросов "Сюрприза" обнаружилось неожиданно большое количество фурункулов, тревожно напоминающих багдадскую язву), медики подошли к столику рядом с открытым портом, где они оставили руку сушиться, они не нашли там ничего, кроме очень слабого кровавого следа, деревянной доски для препарирования и отпечатка правой передней лапы большой собаки на обитом тканью стуле.
– Ваш прекрасный подарок совершенно осквернен, он пропал глубоко в пасти этой мерзкой дворняги! Вся наша работа пошла насмарку! – кричали они и с особой яростью проклинали пса на берберском и гэльском языках.
Стивен нашел Хобдена в кают-компании, где тот перебирал пальцами свою злополучную флейту, а два лейтенанта, свободные от вахты, играли в нарды.
– Сэр, – сказал он, побледнев от гнева. – мне нужна ваша собака. Она украла мою заспиртованную руку, и я должен либо вскрыть ее, либо дать сильное рвотное, пока не стало слишком поздно.
– А откуда вы знаете, что это была моя собака? На корабле полно кошек, и они крадут все подряд.
– Пройдите со мной на камбуз, и я вам покажу.
Нейсби действительно был на камбузе, удобно устроившись между женщинами, которые тут же вскочили. Стивен схватил пса, поднял его правую переднюю лапу, покрытую глубокими шрамами, показал ее Хобдену и сказал:
– Вот вам доказательство.
– Ты ведь ничего не воровал, да, Нейсби? – спросил Хобден. Нейсби был умным псом: он мог найти зайца и делать всевозможные вещи, например, считать до восьми и открывать запертую дверь; но лгать он не умел. Прекрасно понимая, в чем его обвиняют, он опустил уши и голову, облизался и полностью признал свою вину.
– Я должен либо вскрыть его и вернуть руку, либо дать ему очень сильное рвотное, а если рвотное не подействует, тогда придется резать.
– Вы сами виноваты, что оставляете ее, где попало, – воскликнул Хобден. – Вы не тронете мою собаку, жестокий ублюдок.
– Вы готовы ответить за свои слова, сэр? – спросил Стивен после короткой паузы, наклонив голову набок.
– Когда вам будет угодно, – ответил Хобден немного громче, чем следовало.
Стивен вышел, улыбаясь. Он застал Сомерса, второго лейтенанта, стоящим на баке и любующимся красотой передних парусов, сверкавших на солнце.
– Мистер Сомерс, – сказал он. – прошу прощения, что прерываю вас, – поистине великолепное зрелище, – но у меня возникли разногласия с капитаном Хобденом, который позволил себе очень подлое оскорбление, причем публично, клянусь Богом, на камбузе, и высказал готовность ответить за свои слова. Могу я просить вас быть моим секундантом?
– Разумеется, мой дорогой Мэтьюрин. Мне очень жаль, что так случилось. Я сейчас же отправлюсь к нему.
– Входите! – крикнул Джек Обри, поднимая глаза от бумаг на столе.
– Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, – сказал Хардинг, первый лейтенант фрегата. – но я должен сообщить вам кое-что неприятное и очень важное, – Он сказал это тихим голосом, и Джек отвел его к рундуку под кормовыми окнами, где он мог говорить абсолютно безопасно, ведь, как он знал из очень долгого опыта, на корабле длиной в сорок метров, набитом двумя сотнями человек, уединение было большой редкостью.
– Итак, сэр, – продолжал Хардинг, которому явно не нравилась роль доносчика. – доктор Мэтьюрин прижал Хобдена, поскольку его собака съела заспиртованную руку, а Хобден, которому сказали, что руку можно извлечь с помощью ножа или рвотного, оскорбил Мэтьюрина. Я говорю вам это только потому, что люди очень расстроены. Не мне вам рассказывать, сэр, что матросы – или, по крайней мере, наши матросы, – суеверны, как кучка старух; они смотрели на этот рог, сэр, как на самый счастливый талисман, и столько же, или даже больше, удачи должна была принести эта Рука Судьбы... вы же знаете об этом, сэр?
– Разумеется, знаю. Спасибо, что вы мне сказали, Хардинг: вы правильно поступили. Прошу вас, передайте Хобдену, что я хочу его видеть сейчас же. И пусть не мешкает с переодеванием.
Минуту спустя он снова крикнул "Войдите", и появился Хобден в рубашке без рукавов и парусиновых брюках.
– Капитан Хобден, – сказал Джек тоном, выражавшим глубочайшее неудовольствие. – я так понимаю, что ваша собака съела заспиртованную руку доктора Мэтьюрина, а когда он поставил вас перед фактом, вы сказали ему несколько оскорбительных слов. Вы должны либо отозвать оскорбление и позволить ему вернуть руку, насколько это будет возможно, либо покинуть этот корабль на Мальте. Я не могу дать вам больше пяти минут на размышление, поскольку мы знаем, как быстро работает пищеварительная система у собак. Но пока вы размышляете, помните вот о чем: сгоряча любой может ляпнуть что-нибудь недостойное, но через некоторое время любой джентльмен, который чего-то стоит, понимает, что должен отказаться от своих слов. Записка с извинениями тоже подойдет, если вы опасаетесь, что слова застрянут у вас в горле, – Хобден пару раз изменился в лице, разрываемый самыми противоречивыми чувствами, и вид у него был ужасно несчастный. – Если вы решите написать записку сейчас, вот перья и бумага, – закончил Джек, кивая на свой стол и стул.
