Мертвец, стоящий в строю живых, потому что никто не проверил, дышит ли он.

— Вейла.

Она обернулась от прилавка с тканями.

— Седьмой ствол. Расскажи о нём.

Вейла проследила за моим взглядом и пожала плечами.

— Старый Кривой. Лет сорок как засох, может, больше — никто точно не помнит. Платформы на нём лёгкие, склады для товара, который не жалко потерять. Лавок нет, жилья нет. Примета плохая — местные считают, что мёртвое дерево притягивает мёртвое. Администрация хотела снести ещё до моего первого каравана сюда, но Лира запретила — сказала, корни Кривого переплетены с корнями соседних стволов, и если вырубить, то посыплется нижний ярус.

— Сорок лет, — повторил я.

— Примерно. А что?

— Ничего, просто считаю.

Мёртвый Виридис Максимус посреди живого города, и никто не связал это с проблемой, которая медленно расползалась по всей корневой системе региона. Симптом, принятый за косметический дефект.

Я повернулся обратно к рынку и краем уха зацепил обрывок разговора у соседнего лотка.

— … а мой дед говорил, что раньше кристаллы были другого цвета.

Голос принадлежал караванщику, которого я видел на площадке в первый день — старший, с обветренным лицом и белым рубцом на горле, похожим на след от удавки. Он сидел на ящике, положив ладони на колени, и говорил с младшим спутником — парнем лет двадцати пяти, который жевал вяленое мясо и слушал с той вежливой скукой, которая бывает у людей, слышащих историю не в первый раз.

— Не синие, не белые, а золотые, как мёд на просвет. Он клялся, что видел это в детстве, когда лазил на самый верх. Выше Кроны, представь себе. Говорил, там свет шёл не от кристаллов, от самих ветвей. Третий Полог он это называл.

Младший проглотил кусок мяса.

— И что, дед твой прямо туда залез?

— Залез. Мальчишкой ещё. Балбес был, видишь ли, отчаянный, как и все в этой семье. Залез и увидел, а потом на следующий год ослеп. Просто встал утром, а глаза не работают. Ни боли, ни крови. Вот были глаза, а вот и нету. Говорил, это плата за то, что заглянул.

Младший усмехнулся.

— Может, он просто пьяный был, а ослеп от самогона?

Старший караванщик посмотрел на него долгим, немигающим взглядом, в котором не было обиды, только усталое терпение человека, который знает, что некоторые вещи бесполезно объяснять.

— Может, и от самогона, — сказал он, отвернувшись.

Я не обернулся, не подошёл, не задал ни одного вопроса. Просто шёл дальше рядом с Вейлой к следующему прилавку, где нас ждали склянки медицинского спирта.

Но слова «Третий Полог» и «золотой свет» легли в память, рядом с отчётом инспектора Рена о золотом свечении за Кроной. И тремя зондами Академии, которые не вернулись. И слепотой деда-караванщика на следующий год, без боли, без причины.

Кто-то за Кроной платил входную цену за каждого, кто заглядывал. Или что-то.

…

Мастерская Морана располагалась на втором ярусе четвёртого ствола, в тупиковом ответвлении коридора, куда не долетал шум рыночной площадки. Запах я почуял ещё за поворот до двери: спирт, сушёные травы и что-то сладковатое, похожее на увядающие цветы. Запах, который в прошлой жизни я ассоциировал с аптечными складами.

Моран сидел за столом, сгорбившись над ступкой, и растирал что-то пестиком.

Ирма спала на лежанке в углу. Дыхание ровное, четырнадцать вдохов в минуту. Бедро зафиксировано шиной из двух костяных планок, перетянутых льняной тканью. Повязка чистая, подтёков нет. Кожа вокруг шва розовая, без синюшности. Хороший прогноз.

— Стучаться разучился? — спросил Моран, не поднимая головы.

— Дверь была открыта.

— Дверь открыта, потому что этот чёртов замок заедает, и я уже четвёртый год прошу администрацию прислать плотника. Но раз уж вошёл — садись. Я почти закончил.

Я сел на табуретку у стены.

Моран высыпал содержимое ступки в горшочек, закрыл крышкой, отставил в сторону и повернулся ко мне. Его глаза, маленькие и водянистые, смотрели с тем выражением, которое я научился распознавать — оценка, замаскированная под равнодушие.

— Зашёл попрощаться, — сказал я.

— Похвально. Редкое качество для молодёжи. — Он вытер руки о фартук. — И?

— И забрать рецепт, который ты обещал.

Моран хмыкнул, потянулся к полке и достал полоску коры, перевязанную шнурком. Положил передо мной на стол.

— «Настой Сумеречной Лозы». Анестетик. Ранг D по гильдейской классификации, хотя я считаю, что Солен занизил его нарочно, чтобы не платить автору за более высокий ранг. Но это политика, а не алхимия.

Я развязал шнурок и развернул кору. Рецепт был записан разборчиво, каждый ингредиент с пояснениями.

Основа: Сумеречная Лоза, корень, третья фракция (стебель токсичен, не использовать). Сбор: нижний ярус, тень, после дождя. Хранение: сухое, тёмное, до 60 дней.

Стабилизатор: Кровяной Мох (стандартный), соотношение 3:1 к основе.

Катализатор: Кровяная Капля, микродоза (⅛ стандартной), добавлять на этапе 2.

Три этапа: разрушение при 70 градусах (не выше — разложение алкалоидов), фильтрация через двойную ткань, стабилизация охлаждением до комнатной температуры.

Форма: жидкий настой. Срок: 14 дней. Эффект: потеря чувствительности в зоне нанесения, 20–40 минут. Побочные: сонливость, тошнота при передозировке.

Новый рецепт получен!

«Настой Сумеречной Лозы» (анестетик, ранг D).

Совместимость с текущей базой рецептов: 72%.

Потенциальная модификация: замена Кровяной Капли на микродозу Серебряного Экстракта → прогноз: +15% длительность, −20% токсичность.

Требуется: экспериментальная варка.

Золотистые строки мигнули и растворились. Я убрал кору в сумку, прижав к внутренней стенке, рядом с Серебряной Печатью.

— Спасибо.

Моран откинулся на спинку стула. Стул скрипнул жалобно и протяжно.

— За рецепт не благодари. Он в любом гильдейском каталоге — кто хочет, тот берёт. Я дал тебе кое-что сверху: пометки по дозировкам, которые в каталоге не указаны. Солен считает, что стандартная доза — половина склянки. Я за сорок лет практики выяснил, что для детей до десяти лет необходима четверть, для стариков только треть, а для культиваторов второго Круга и выше только полная, иначе не берёт. Метаболизм разный. Солен это знает, но в каталог не включает, потому что тогда придётся признать, что его «стандартная доза» — пустая фикция.

— Я заметил пометки, они ценнее рецепта.

Моран посмотрел на меня долгим взглядом и промолчал несколько секунд. Потом заговорил другим тоном, тише, без иронии.

— Парень. Я видел, как ты работаешь. Когда ты рассчитывал анестезию для Ирмы, ты не просил таблицу, ты считал в голове по весу, по возрасту, по состоянию печени. Мои ученики так не умеют. Мои бывшие коллеги по Гильдии так не умеют. Я не спрашиваю, откуда ты это взял, потому что ответ мне не понравится, и я предпочитаю жить в неведении. Но прошу об одном.

Он наклонился вперёд. Тремор в его руках вернулся — правая ладонь, лежавшая на столе, чуть подрагивала.

— Не лезь в Гильдию глубже, чем нужно. Солен проигрывает красиво. Он не устроит скандал, не подаст жалобу, не пошлёт наёмников. Он сделает проще: начнёт задавать вопросы людям, которые знали Наро. А Наро знали многие. И если кто-то из них расскажет Солену что-то, что не совпадёт с твоей легендой, ты даже не узнаешь об этом, пока не станет поздно.

— Я понимаю.

— Понимаешь… Это хорошо. — Он снова откинулся назад. — Ещё кое-что. Не по линии Гильдии.

Моран покосился на окно. За мутной плёнкой, заменявшей стекло, виднелись ветви и мосты, залитые утренним светом кристаллов. Свет, который показался мне чуть более тёплым, чем вчера. Или чуть менее стабильным.

— Кристаллы, — сказал Моран. — Ты заметил?

— Заметил что?

— Последнюю неделю они мерцают. Большинство горожан не обращают внимания, потому что свет по-прежнему есть, а люди не смотрят на то, что работает. Но я сорок лет просыпаюсь в этой комнате и каждое утро вижу, как свет кристалла на ветви за окном переключается с ночного режима на дневной. Раньше это было плавно — три-четыре секунды, и готово. Сейчас он дёргается и мигает, как свеча на сквозняке.