Где, где маяк? В пространстве непривычном

Громады рек, холмов, лесов, полей

Ошеломляют скудный разум птичий

Безбрежной необъятностью своей,

И ветры жадно тело рвут на части,

И тьма с востока простирает длань,

И Мать Земля безмолвно и бесстрастно

Приемлет смерти крохотную дань.

Ε questo il nido in che la mia fenice?^[5]

Будь я той пальмой, где совьёт устало

Твоя любовь гнездо из листьев пряных,

Я факелом бы вспыхнул небывалым,

Чтоб феникс мог из пламени воспрянуть,

Хоть пеплом стану сам, и мой побег

Не прорастёт вовек.

Но пусть не так, и пусть феллах бесстрастный

Мой ствол к зиме изрубит на поленья —

Знай, вспыхнут и они – с такой всевластной

Животворящей жаждой обновленья,

Что разглядит он в тлеющих углях

Бессмертных крыльев взмах.

Прометей освобождённый

Упорен, непокорен, укреплён

Сознаньем правоты, измучен раной,

Мятежный пленник вдруг увидел странный

Слепящий свет, что шёл со всех сторон;

И в тот же миг к нему на скальный склон

Слетел Гермес и расковал титана:

«Ужель проснулась совесть у тирана? —

Спросил герой, – Иль Зевс утратил трон?»

«Кронида мудрость велика вдвойне:

Он так решил, – крылатый бог ответил, —

Пускай идёт: нет горше мук на свете,

Чем вечно помнить о своей вине,

Что гибель принесла твоим же детям,

Себя спалившим в краденом огне!»

Муза

Она – Арахна. В яростной гордыне

Она плетёт узоры по ночам

Из нерва обнажённого. Богиня

Сияньем гневного луча

Терзает сеть, ревнуя понапрасну

К ажурному изделью паука,

Ткачихи ядовитой и прекрасной.

Она – как Ариадна, что глядела

Вслед уходящим чёрным парусам;

А принцу-негодяю что за дело:

Он всё забыл: он мог и сам

Найти к спасенью путь… и ей осталось

Покорно лечь под пьяного божка

Да помнить о былом – какая малость.

Она – как Пенелопа: распускает

Всю ночь надежды сердца своего;

Пока воображенье иссякает

И давит горькое вдовство;

И ясно ей, в её усердье слёзном,

Что боги всё считают на века,

И что успех приходит слишком поздно.

Из окна последнего вагона

Полусумрак вагонный, билет, поцелуй на прощанье,

Оживленный перрон, в темноту отплывающий плавно,

Хоровод привокзальных огней; я один, с целым фунтом в кармане,

И колеса стучат: «может быть, может быть»… Это было так славно…

Мне хватало «вчера» и «сегодня», и было плевать,

Что сидел я спиной против хода, и нитью белесой

Из нутра своего, из зрачков, как паук, день за днём

я отматывал вспять,

Отправляя «сейчас» в никуда и в восторг приходя от процесса.

Под хмельное крещендо лихих телеграфных столбов

Мы взрезали холмы, рассыпая по склонам отары,

И с размаху врывались в тоннели грохочущих снов,

Чтоб с утра набирать обороты дневного угара.

А теперь я устал. Я узнал, что холмы и мосты

Друг на друга похожи; мой ум отупел от дурмана

Бесконечных, унылых пейзажей, заезженных до хрипоты,

Как на старой пластинке. Мне скучно и несколько странно.

Я ослаб от бесплодных усилий, от вязкой проформы

Монотонных и гладких колбас ускользающих лет;

Понедельник, среда… тянет скукой от каждой платформы,

И – о господи – даже от пятницы радости нет.

А попутчики… что происходит? так можно рехнуться:

Вот веселая школьница вышла водички попить,

А вернулась блондинкой в соку, предлагающей перепихнуться.

Не успеешь ей юбку задрать и колготки спустить,

Как в лицо тебе – бац! – упираются жирные ляжки

Целлюлитной слонихи, что голосом мерзким, как струп,

Посылает тебя за чайком. Возвращаешься с чашкой —

И глядишь очумело на лысый гнилой полутруп.

Мы не верим билетам. Вокруг шепоток беспокойный;

Ходят слухи, что поезд вот-вот понесётся вразнос,

Что слепой машинист, как послушных баранов на бойне,

Нас на полном ходу замышляет пустить под откос;

Только что мне до слухов – нет в будущем цели и смысла;

То ли дело – былое. Взирая на мир сквозь стекло,