«Вдруг не возьмёт? Не буду».

Я улыбнулась… Я и ты

С тех пор давно расстались.

Но те твои почти цветы

Не высохли. Остались.

Потеря

Я помню день ухода твоего,

Как страшный сон. Мороз бежит по коже!

Что ты ушёл – так это ничего,

Но штопор мой «ушёл» с тобою тоже!

Попытка верлибра

Мне всё время говорят:

«Не рифмуйте всё подряд,

Рифмы часто портят стих».

Этот стих пишу без них.

…Ой.

Ничего, начну опять.

Вот, стараюсь я писать…елем быть.

О, могу ведь, когда хочу:

Это ж, оказывается, очень просто.

Мне так нравится писать,

Настроение – как летом:

В чувствах – солнечный задор,

Особенно, когда получается более или менее то, что нужно.

Тичь Миллер

Тичь Миллер носила очки

с пластиковой розовой оправой

и одна нога у неё была на три размера больше другой.

Когда выбирали команды для спортивных игр,

она и я всегда оставались последними,

у решётчатого забора.

Мы старались не смотреть друг на друга,

наклоняясь – надо бы завязать шнурок —

или делая вид, что с интересом следим

за полётом какой-то весёлой птички,

только бы не слышать оживлённый спор:

«Берём Табби!» – «Нет, Тичь!»

Обычно выбирали меня, лучшую из двух чурок,

а невыбранная Тичь ковыляла

в задние ряды другой команды.

В одиннадцать лет мы разошлись по разным школам.

Со временем я научилась отыгрываться,

подкалывая хоккеистов, не умеющих правильно писать.

Тичь Миллер умерла в двенадцать лет.

Перевод с английского Н. Крофтс

Из австралийской поэзии

А. Д. Хоуп

Счастье королей

В чем счастье королей? Читать, смеясь,

В памфлетах сплетни о своей гордыне,

Небрежным словом повергая в грязь

Могучий род, иль древнюю твердыню;

Поить кураж утративших врагов

Вином былых побед до спазмы рвотной,

И кистью гениальных мастеров

Нагих метресс бессмертить на полотнах;

Навязывать министрам-подлецам

Свою игру – порой на грани фола;

Селить шпионов в праведных сердцах,

И на корню вытаптывать крамолу;

Горстями злато сыпать в закрома,

Сдавать детей на воспитанье гнидам,

И так грешить, чтобы сошла с ума

От зависти продажная фемида.

А в старости, пока дурная рать

Наследников дерётся за корону,

С высокой башни взглядом пожирать

Полночный город, жадно и влюблённо,

И над бессонной россыпью огней

Вздыхать, у чёрной бездны на краю:

«То демон мой, ворочаясь во сне,

Свою провидит гибель – и мою».

Смерть птицы

В свой час приходит время каждой птице

Услышать зов полуденных широт,

Воскресшим сердцем к югу устремиться

И совершить последний перелёт.

Из года в год Любовь путём знакомым

Её влекла надежней, чем магнит,

За разом раз срывая прочь из дома

На край земли, где новый дом манит —

И вот он, юг! Есть время отогреться,

И свить гнездо и выкормить птенцов,

Но память вновь тоскою полнит сердце,

И призраков сжимается кольцо,

В песках мерцают миражи упрямо,

И пальмы тень напоминает тис,

По раскаленным фризам древних храмов

Скользит прохладный вересковый бриз;

День ото дня влекущий шёпот крепнет,

Настойчиво, отчаянно зовёт,

И вот, отринув страхи и запреты,

Она опять пускается в полёт,

Ничтожной точкой в синей бездне тая:

Растеряна, покинута, хрупка,

Изгнанница в галдящей пёстрой стае,

Песчинка во враждебных облаках.

Ей мнится дом в дали неразличимой,

Все ближе цель, и вдруг – потерян след.

Внезапно, непонятно, беспричинно

Навеки гаснет путеводный свет.