а теперь что он может

запомнить

что видит вокруг

фольгу

воробьем исклеванную

корку апельсина

в лужице мелкой

потянулся поднять карандаш

но крепко прирос он к земле

Коробка

Мальчонка – нищий, грязный —

картонный короб за пазухой прячет.

Что там в твоей коробке?

Небось, насобирал кучу денег?

Паренек медленно глаза поднимает

на тротуар кладет коробку.

На дне ее – крошечная черепашка

с вытянутой к нему шеей.

Стены

Рухнут стены,

и когда страх пробудится,

а наших вен коснутся белые на рукавах полоски,

истории подземное течение

дух времени и разум перекроет.

Восстанут из могил ценители и гордости, и славы,

всей армии земли, засеянных полей,

чтоб бить прикладами

по звездами усеянному небу.

Придет время

границ невидимых,

сражаться с ними станут

ученики с учителями,

цветы без шума все луга займут

и крест березовый у края леса

тоскою устремится к огням неоновым.

Руины стен,

и вместе с ними мы.

Перевод с польского Е. Твердисловой

Бронислав Май

Из цикла «Свет»

Знаки

А был ли я вам верен, язык мой, буквы? Служил ли

вам? Жизни слов предпочитал жизнь собственную, не замечая

терпимости вещей, деревьев, камней. Сколько

одних желаний, а страхов, снов, трудов и боли, отчаяний, надежд —

всего не сказанного вслух. Того, что не произносилось,

но продолжало

быть. Оно менялось всё, и нас меняло. Любил в словах лишь

имена я тех, кого любил: и женщин,

и друзей, и гор, и улиц, рек и стран, ни разу не назвав их. Преданье

мира – знаки неба и земли, во взглядах жили вы,

в прикосновениях

случайных, в звуках городов и голосах стихий – во времени; вы —

воздух, море знаков, в которые глаза и губы погружаю

и руки, мои руки, что всё еще живут. И жаждут

рук

горячих.

Спускаясь вечером с горы Сальваторской

В долине первые огни зажглись. Не спит

Господь? Иль кто еще? Я верю:

огни для меня зажигаются. Да, для меня. Не дождешься,

чрево земли ненасытное; расступитесь, воды

тяжелые; темень кромешная, сгинь: иду я

на свет.

Просьба

После того, как пройдут сорок ночей и ночей еще сорок,

отступят голодные черные воды шума.

После вселенского плача, как после сильной грозы, – позволь

мне встать и идти. Далеко-далеко. Отсюда

безо всего и без памяти. Чистым. Под именем

новым и в новых витать облаках. В новом

обличий быть, безупречным: «Свет, свет, свет

мира, в твоем я кровотоке. Неведомые прежде

ждут меня речения». В тишине глубокой, после плача

вселенского. В безмолвии прозрачными поведай

голосами земли, воды и неба —

мне, коснись —

меня, влей жизнь.

Спокойной ночи

Медленно в сон погружаюсь: без усилий,

легко от меня оторвались и вдаль

устремились такую, что уже не имеет значения, —

стол, фотография под стеклом – лица

живых и ушедших, стены моей комнаты, улицы

Града Святого – его отравили и ложью, и дымом,

истина, память и страх, тело и кровь, бедро

Его, пронзенное копьем, и слова моего

языка. Всё дальше: теперь никто меня

не коснется, не ранит и не спасет. Никто,

никогда, никому не удастся. Несите ж меня, воды

глубокие, из темени той и пустыни той —

в пустыню и темень.

Перевод с польского Е. Сударевой

Из французской прозы

Жильбер Сесброн

Старик в саду

Пройдя сквозь лавровую рощу, старик попал в царство солнца. Чуть помедлил, разглядывая черную мрачную тень, свою тень. «Деревенский кюре в сутане, – подумал он, улыбаясь. Я всегда им оставался. Просто приход мой стал больше…»

– Да и самого меня стало больше! – добродушно усмехнулся он. У него было отличное настроение. Наблюдавшие за ним из-за пурпурных штор высоких окон видели, как он прогуливается, качая головой, среди цветущих деревьев и поющих птиц; казалось, он делает им какие-то дружеские знаки – затем он скрылся из виду. Он шел по ослепительному майскому саду и, полузакрыв глаза, с улыбкой на устах погружался в прошлое. Тень в сутане, «деревенский кюре», вела его за собой.

– Дальше, дальше, – пробормотал он, прибавляя шагу.