Бруно озадаченно поглядел на нее.

— Нет, не может быть, — возразил он. — Ты же не думаешь, что я доволен, когда у меня хрипит и булькает в горле?

— Просто удивительный мальчик! Один-единственный на всем свете! — пробормотал про себя Лорд-Канцлер, но Бруно тотчас услышал его.

— Что значит «единственный мальчик»? — шепотом обратился он к Сильвии.

— Это значит, что ты — один-единственный в своем роде. Поэтому он и говорит в единственном числе. А если бы вас было двое или трое, он говорил бы во множественном.

— Ну, тогда я очень рад, что я — единственный! — радостно воскликнул Бруно. — Это было бы просто ужасно, если бы нас, то есть меня, было бы двое или трое! А вдруг они не захотели бы играть со мной!

— А зачем им играть с тобой? — вмешался Другой Профессор, неожиданно встрепенувшись после долгой дремоты. — Они вполне могли бы уснуть.

— Не могли бы, если бы я проснулся! — лукаво возразил малыш.

— Ну, знаете, это уж слишком! — запротестовал Другой Профессор. — Мальчишки, знаете ли, никогда не ложатся спать в одно время. Вот и эти мальчики… Кстати, о ком это мы говорим?

— О, он никогда не забудет сперва обо всем расспросить! — шепнул детям Профессор.

— Разумеется, обо мне остальном! — с торжествующим видом воскликнул Бруно. — При условии, что меня было бы двое-трое!

Другой Профессор вздохнул и опять погрузился в мечтательную дремоту. Внезапно он пришел в себя и обратился к Профессору:

— Ну что, больше здесь делать нечего?

— Прием, то бишь банкет, приближается к концу, — с удивленной улыбкой отвечал Профессор, — он прошел в теплой атмосфере. Смею надеяться, банкет вам понравился, особенно — его теплая атмосфера, несмотря на духоту.

Фраза прозвучала весьма эффектно, но я, признаться, не вполне понял ее. Другой Профессор тоже разобрался в ней не лучше меня.

— Несмотря на что? — поинтересовался он.

— На духоту. Я хотел сказать, что в зале было не так душно, как могло бы быть, — отвечал Профессор, ухватившись за первую мысль, пришедшую ему в голову.

— Ах вот как! Теперь-то я вас понимаю! — величественно проговорил Другой Профессор. — Мысль, правда, выражена весьма неудачно, но я вас понял! Тридцать с половиной минут тому назад, — продолжал он, взглянув на Бруно, а затем — на часы, — вы сказали: «Эта Кошка очень добрая, она Мышек не трогает». Это единственное в своем роде существо.

— Так и есть, — отвечал Бруно, внимательно оглядев Кошку, чтобы убедиться, вся ли она тут.

— Но откуда вы знаете, что она не трогает Мышек — или, лучше сказать, Мышей?

— Потому что она с ними играет, — отвечал малыш. — Играет, чтобы им не было скучно. Ну, сами знаете.

— А вот этого я как раз и не знаю, — возразил Другой Профессор. — Я полагал, что она играет с ними перед тем, как съесть, то бишь убить их!

— Ну, разве что случайно! — заговорил Бруно — настолько поспешно, что сразу стало ясно, что ему уже приходилось замечать за Кошкой такие грехи. — Она сама мне все объяснила, когда пила молоко. Она сказала: «Я учу Мышек играть в новые игры, и они им очень нравятся». А еще она сказала: «Иногда бывают несчастные случаи, иной раз Мышки погибают сами собой». А еще она сказала: «Мне всегда очень жалко, когда Мышки погибают сами собой». А еще…

— Если бы ей и вправду было их жалко, — заметила Сильвия, — она не стала бы их есть после того, как они погибнут.

Это замечание, однако, не ускользнуло от внимания участников сей напряженной этической дискуссии.

— А еще она сказала… — Оратор постоянно прерывался, опуская, как совершенно излишние, свои собственные реплики в диалоге и сосредоточившись на словах Кошки — …Она сказала, что мертвые Мышки никогда не возражают против того, чтобы быть съеденными. Она сказала: «Зачем таким толстеньким Мышкам зря пропадать?» Она сказала: «Они такие вку-у-усные…» Она сказала: «Если бы ты только мог, ты тоже сказал бы: „О, как мне хотелось бы стать Мышкой, чтобы меня тоже съели!“» А еще она сказала…

— Да у нее просто времени не было наговорить такую кучу чепухи! — недоверчиво оборвала его Сильвия.

— Но ты же не знаешь, как говорят Кошки! — тотчас возразил Бруно. — Они говорят просто уфасно быстро!

Глава двадцать третья

СКАЗКА О КАБАНЧИКЕ

Тем временем гости немного успокоили свой аппетит, и даже Бруно, когда Профессор предложил ему четвертый кусок сливового пудинга, с трудом переводя дух, заметил: «Я думаю, трех кусочков довольно!»

Внезапно Профессор вздрогнул, словно его током ударило.

— Надо же, я чуть было не забыл предложить вам гвоздь нашей программы! Другой Профессор прочтет вам Историю Кабанчика, то есть — я имел в виду — Сказку о Кабанчике, — поправился он. — В ней в начале и в конце есть Вводные Стихи, сами увидите.

— А разве Вводные Стихи могут быть в конце? — удивилась Сильвия.

— Подождите немного, и вы сами все услышите, — отвечал Профессор. — Я не помню точно, нет ли их еще и в середине. — Он поспешно поднялся, и в Банкетном Зале мгновенно воцарилась тишина. Всем хотелось услышать Профессора.

— Дамы и господа, — начал Профессор, — Другой Профессор любезно согласился прочесть нам эту поэму. Она называется «Сказка о Кабанчике». Знаете, он еще никогда никому не читал ее! (По аудитории прокатился шепот изумления.) Так вот, сегодня он прочтет ее нам! (В зале послышались возгласы одобрения, и сам Профессор, держа в одной руке очки, а в другой — ложку, чуть было не взобрался на стол, чтобы удобнее дирижировать хором общих восторгов.) Другой Профессор поднялся, запрокинул голову и начал:

Пташки любят кушать,

     Я вам доложу.

     Я по мху сужу.

Надевайте гетры:

Я под шелест ветра

     Сказку расскажу.

Пташки любят лопать

     Ветчину, друзья,

     Радость не тая;

Любят устриц лопать

И по тине топать —

     Так же, как и я.

Пташки улыбаться

     Учат малышей

     И тигрят, ей-ей —

Петь, забот не зная,

Ротик разевая

     Прямо до ушей.

Птички дремлют сладко

     Посреди болот,

     Где удача ждет.

Открывайте ж глазки:

Будем слушать сказки

     Старые. Так вот,

Жил-был Кабанчик. День и ночь

     Над сломанной трубой

Он плакал и — ни шагу прочь:

Никто не мог ему помочь,

Он прыгать не умел — точь-в-точь

     Обижен был судьбой.

Верблюд спросил, на берегу

     Услышав плач и вой:

«А вдруг я горю помогу?