Льюис Кэрролл
Предисловие
Часть первая
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Глава семнадцатая
Глава восемнадцатая
Глава девятнадцатая
Глава двадцатая
Глава двадцать первая
Глава двадцать вторая
Глава двадцать третья
Глава двадцать четвертая
Глава двадцать пятая
Окончание
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Глава семнадцатая
Глава восемнадцатая
Глава девятнадцатая
Глава двадцатая
Глава двадцать первая
Глава двадцать вторая
Глава двадцать третья
Глава двадцать четвертая
Глава двадцать пятая
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
Льюис Кэрролл
СИЛЬВИЯ И БРУНО
Предисловие
Описание воскресного дня, проведенного детьми одного из последующих поколений, слово в слово заимствовано из разговора с другом детства и письма, присланного мне одной знакомой леди.
Главы, озаглавленные «Фея Сильвия» и «Месть Бруно», представляют собой — с незначительными изменениями — перепечатку маленькой сказки, написанной мною в 1867 г. по просьбе будущей миссис Гэтти для «Журнала тетушки Джуди», который она тогда издавала.
Мысль о том, чтобы собрать из всего этого большой роман, впервые возникла у меня в 1874 г. Шли годы, и я записывал и записывал странные события, всевозможные странные идеи и отрывки бесед и разговоров, появлявшихся — бог весть почему — всегда неожиданно, почти не оставляя мне выбора: либо тотчас же записывать их, либо предать забвению. Иногда можно проследить источник этих случайных вспышек интеллекта: это может быть книга, читавшаяся в то время, или неожиданный поворот мысли, возникший в ответ на какое-нибудь замечание друга; но часто они приходят своим собственным путем, возникая a propos[1] как беспримерные примеры, по всей видимости, логически необъяснимого случая, своего рода «следствие без причины». Такова, например, концовка «Охоты на снарка», которая пришла мне в голову (как я уже отмечал это в «Театре» за апрель 1887 г.) совершенно неожиданно, во время уединенной прогулки; таковы опять-таки пассажи, явившиеся мне в снах, причина появления которых осталась неясной для меня самого. В этой книге есть по крайней мере два примера таких фраз из сна: первый — когда моя Госпожа говорит «это часто случается в семействах и чем-то напоминает любовь к всевозможным сладостям», а второй — подтрунивание Эрика Линдона над домашним уровнем сервиса.
В конце концов я обнаружил, что являюсь обладателем необъятной массы всевозможной литературы, которую — если благосклонный читатель позволит заметить это — нужно всего лишь сшить прочной ниткой сквозного сюжета, чтобы получилась книга, которую я собирался написать. Всего лишь! Легко сказать. Во-первых, задача эта представлялась мне совершенно безнадежной, разве что натолкнула меня на куда более ясное, чем прежде, понимание истинного значения слова «хаос»: мне подумалось, что мне понадобится лет десять, а то и больше, на то, чтобы разобраться во всей этой уйме странных вещей и фактов и понять, какую историю из них можно выстроить, поскольку именно рассказ вытекает из фактов, а не факты — из рассказа.
Рассказывая все это, я избегаю малейшей тени эгоизма, но поскольку я искренне полагаю, что некоторым из моих читателей будет интересно узнать во всех подробностях историю возникновения этой книги, которая теперь, по завершении, кажется настолько простой и бесхитростной, что они могут подумать, будто она писалась попросту страница за страницей, подобно письму, которое начинается с начала и оканчивается в конце.
Да, разумеется, повести можно писать и таким образом: и мне даже кажется, что не будет неуместным сказать, что я чувствовал, что оказался в весьма невыгодном положении (по правде сказать, я считал это настоящим несчастьем), будучи обязанным выдавать определенное количество вымысла в определенное время, чтобы считать, что я «выполнил свою задачу», и, подобно всем прочим рабам, делать «известное число кирпичей». Говоря о повести, состряпанной таким образом, я могу поручиться только за одно: что она должна быть сплошным общим местом, не заключать в себе никаких новых мыслей и быть поистине изматывающим чтением!
Этот сорт литературы получил весьма красноречивое название — «заполнитель места», которое можно расшифровать как «нечто такое, что может написать каждый, а читать не сможет никто». Я не берусь утверждать, что в этой книге нет ни строчки подобного материала; иногда ради того, чтобы поместить ту или иную сцену на подобающее место, мне приходилось дополнять страницу двумя-тремя такими строчками. Но я даю честное слово, что нигде не вставил ни слова больше, чем это было необходимо.
Мои читатели могут получить удовольствие, пытаясь определить, сколько именно «заполнителя» содержится в том или ином пассаже. Так, прикидывая, как располагается текст на страницах, я обнаружил, что в одном отрывке есть 2 слишком коротких строчки. И я восполнил этот недостаток, но не вставляя слово тут и два — там, а честно написав две строки. Ну как, дорогие читатели, догадались, что это за строки?
Более сложная загадка (для любителей сложностей) — читая «Песню садовника», попытаться определить, в каких случаях (если таковые имеются) стихи были адаптированы к окружающему их тексту и в каких (опять-таки если таковые были) текст адаптирован к стихам.
Пожалуй, самое трудное в литературе — по крайней мере, я так считаю, и это не мой добровольный выбор: просто я вынужден принимать вещи как они есть — написать нечто действительно оригинальное. А самое легкое: когда оригинальная строка уже написана, следовать ей и написать еще хоть несколько на столь же высокой ноте. Не берусь судить, была ли «Алиса в Стране чудес» оригинальным произведением, но, по крайней мере, в процессе писания ее я не пытался сознательно подражать чему бы то ни было; но я отлично знаю, что с момента ее выхода в свет появилась добрая дюжина книг, имеющих тот же самый или близкий сюжет. Та тропинка, которую я проложил, наивно полагая, что я — «первый, дерзнувший выйти в открытое море», стала теперь изъезженной дорогой, а все цветы на обочине давно обратились в пыль, так что попытка вновь вернуться к той же стилистике закончилась бы для меня полным провалом.
Итак, в этой книге, в «Сильвии и Бруно», я стремился — не берусь судить, насколько удачно, — проложить еще одну тропу. Хорошо это или плохо, но это лучшее, что было в моих силах. Эта книга написана не ради денег, не для славы, а только вследствие желания предложить детям, которых я любил, некоторые размышления, которые окажутся не лишними в часы невинных развлечений, составляющих сущность Детства; а также в надежде предоставить им, да и другим тоже, некоторые мысли, которые, смею надеяться, не совсем гармонируют с размеренными ритмами Жизни.
И если я еще не совсем истощил терпение моих читателей, мне хотелось бы воспользоваться возможностью — ведь, быть может, мне в последний раз удается обратиться к такому множеству друзей — поделиться некоторыми идеями, приходившими мне в голову, рассказать о книгах, которые я хотел бы написать, что я в значительной степени и попытался сделать, но у меня не было сил и времени довести дело до конца, в надежде, что, если мне не удастся (ибо года мелькают слишком быстро…) закончить начатое, другие смогут продолжить мой труд.
