И неужели вы, зная все это, дерзнете сказать себе: «Что ж, возможно, эта пьеса не слишком нравственна: в ней есть, пожалуй, слишком „рискованные“ положения, диалоги излишне резки, сюжет несколько надуман. Я не могу сказать, что моя совесть совершенно спокойна, но эта пьеса настолько любопытна, что я хотел бы разок посмотреть ее! А назавтра я начну более строгую жизнь». О, эти вечные на-завтра, на-завтра, на-завтра!

Кто, согрешая, говорит:

«Я виноват, но Бог простит!» —

Грешит тот против Духа; тот,

Едва поднявшись, вновь падет.

Он, как безумный мотылек,

Летит в огонь, на свой порок,

И целый век до гроба он

Ползти и падать осужден.

А теперь позвольте мне сделать небольшую паузу и сказать, что я убежден в том, что мысль о возможности смерти — если она ненавязчиво, но постоянно стоит перед нами — это едва ли не лучшее испытание нашего стремления к развлечениям и зрелищам, хороши они или плохи. И если мысль о внезапной смерти повергает вас в особенный ужас, стоит вам вообразить, что она может случиться в театре, — можете быть уверены, что театр для вас, несомненно, вреден, каким бы безвредным он ни был для других, и что, отправляясь в него, вы подвергаетесь смертельной опасности. Знайте, что самое безопасное правило заключается в том, чтобы не жить и не находиться там, где мы не решились бы умереть.

Но, осознав, что истинная цель жизни — это не удовольствия, не знания и даже не слава, эта «последняя слабость благородных умов», но развитие личности, восхождение на более высокий, благородный и чистый уровень, создание совершенного Человека, — тогда, если мы чувствуем, что движемся к цели и будем (хотелось бы верить) приближаться к ней и дальше, смерть не будет для нас рем-то ужасным; она станет не тенью, но светом, не концом, но началом!

Еще одна тема, которая, возможно, нуждается в защите, — это необходимость разделять симпатию к страсти британцев к «спорту», который, без сомнения, был весьма развит в минувшие времена, да и сейчас, в разнообразных формах, представляет собой превосходную школу смелости и хладнокровия, столь необходимых в минуту опасности. Надо признать, что и я не совсем лишен симпатии к настоящему «спорту»: я могу от всего сердца восхищаться мужеством человека, который, выбиваясь из последних сил и рискуя собственной жизнью, убивает наконец тигра-людоеда; я способен испытывать к нему искреннюю симпатию, когда он, ликуя и трепеща от возбуждения, настигает чудовище и в честном поединке побеждает его. Но я с печальным удивлением взираю на охотника, который без всякого труда и пребывая в полной безопасности находит удовольствие в мучениях и смертельной агонии какого-нибудь беззащитного существа; и я особенно печалюсь, если этот охотник причисляет себя к последователям религии всеобщей Любви, а больше всего — если он принадлежит к тем «мягким и нежным» существам, сами имена которых служат символом Любви — «любовь твоя ко мне была удивительной, превосходящей любовь женщины» — и предназначение которых заключается в том, чтобы помогать и утешать тех, кто испытывает страдания или мучения!

Прощай, прощай! Не забывай,

     Жених с мольбой в очах:

Тот презрит грех, кто любит всех —

     Людей, зверей и птах.

Тот свят в молитве, кто сумел

     Покрыть любовью грех;

Ибо Творец, хранящий нас,

     Создал и любит всех.

Часть первая

Глава первая

МЕНЬШЕ ХЛЕБА! БОЛЬШЕ НАЛОГОВ!

…И тогда все опять зааплодировали, а какой-то незнакомец, взволнованный больше остальных, подбросил свою шляпу в воздух и закричал (насколько я мог разобрать): «Кто орал за Вице-губернатора?!» Орали все, но вот за Вице-губернатора или за кого-то еще, разобрать было трудно. Некоторые вопили: «Хлеба!», другие: «Налоги!», но никто толком не понимал, чего же они хотят.

Все это я видел через открытое окно Столового кабинета Губернатора, выглядывая из-за плеча Лорда-Канцлера, который вскочил на ноги, как только поднялся крик, и бросился к окну, чтобы лучше видеть все происходящее на площади.

— Что бы это могло значить? — повторял он сам с собой, заложив руки за спину; затем он принялся расхаживать по комнате взад и вперед, его мантия развевалась у него за спиной. — Я никогда раньше не слышал таких воплей — да еще так рано, утром! И притом какое единодушие! Вы не находите, что это весьма примечательно?

Я скромно заметил, что, на мой слух, все они кричали кто о чем, но Канцлер не пожелал слушать моих доводов.

— Уверяю вас, они все кричали одно и то же! — проговорил он; затем, высунувшись из окна, он прошептал какому-то человеку, стоявшему внизу: — Велите им построиться, слышите? Правитель будет с минуты на минуту. Подайте им сигнал, чтобы начинали маршировать! — Все это явно предназначалось не для моих ушей, но я поневоле услышал эти слова: ведь мой подбородок почти касался плеча Канцлера.

«Марш» этот выглядел очень забавно: это была странная процессия людей, вышагивавших по двое в ряд; начиналась она где-то за пределами площади и двигалась неровным зигзагом в направлении Дворца, отчаянно шатаясь из стороны в сторону, подобно тому, как парусное судно лавирует против встречного ветра, так что При очередном повороте голова процессии часто оказывалась дальше от нас, чем при предыдущем.

И все же было совершенно очевидно, что все совершалось строго по команде. Я заметил, что все глаза были устремлены на человека, стоявшего прямо под нашим окном, — того самого, кому Канцлер постоянно что-то шептал. Человек этот держал в одной руке шляпу, а в другой — маленький зеленый флажок; как только он поднимал флажок, процессия немного приближалась, а когда опускал — удалялась от нас. Когда же он махал шляпой, марширующие поднимали неистовый крик. Они кричали: «Ур-р-ра! — внимательно следя за шляпой, которой размахивал незнакомец. — Ур-р-ра! Не-эт! Консти! Т-туция! Меньше! Хлеба! Больше! Налогов!»

— Так-так, хорошо, продолжайте! — прошептал Канцлер. — Дайте им немного перевести дух, пока я не подам знак. Его еще нет! — Но в этот миг огромные двери салона распахнулись, и Канцлер с виноватым видом обернулся, чтобы приветствовать Его Высокопревосходительство. Но оказалось, что это был всего лишь Бруно, и Канцлер с трудом сумел скрыть раздражение.

— Привет! — проговорил вошедший, как обычно обращаясь и к Канцлеру, и к слугам. — Вы не знаете, куда запропастилась Сильвия? Я ищу ее!

— Она беседует с Правителем, вашсочство! — слегка поклонившись, отвечал Канцлер. Разумеется, в упоминании этого титула (который, как вы, конечно, догадались и без меня, был не что иное, как усеченное до трех слогов «ваше королевское высочество») по отношению к малышу, отец которого был всего лишь Правителем Чужестрании, заключалась немалая доля абсурда. Но мы должны извинить человека, который провел несколько лет при дворе Сказколандии и овладел там почти недостижимым искусством произношения самых невероятных звукосочетаний.

Однако этот поклон, обращенный к Бруно, оказался излишним, ибо мальчик выбежал из комнаты еще до того, как церемония произнесения неизреченного трехсложника была триумфально завершена.