Я опять немного помолчал.

— И пока я курил трубку, госпожа сидела и разговаривала со мной — так хорошо, так ласково! Я даже подумал было, что это Минни вернулась с того света! А когда она собралась уходить, я спросил: «А можно я попрощаюсь с вами за руку?» А она отвечала: «Нет. Я не могу подать тебе руки!» Так и сказала!

— Мне очень жаль, что она сказала это, — заметил я. Мне подумалось, что это — проявление гордости, показывающее высокое положение леди Мюриэл.

— Только не подумайте, что она поступила так из гордости! — продолжал старик, словно прочитав мои мысли. Она сказала: «Ваша Минни никогда не здоровалась с вами за руку! А я теперь у вас вместо Минни!» И без всяких церемоний обняла меня своими ручками и поцеловала в щеку! Благослови ее Господь и помилуй! — С этими словами старик заплакал, не в силах произнести ни слова.

— Благослови ее Господь! — как эхо повторил я. — Спокойной вам ночи! — Я пожал стариковскую руку и вышел.

— Ах, леди Мюриэл! — пробормотал я про себя на обратном пути домой. — Поистине вы умеете «все уладить» как нельзя лучше!

Усевшись в одиночестве у камина, я попытался воскресить в памяти странное видение, представшее мне прошлым вечером, и узнать среди подернувшихся пеплом углей лицо старины Профессора. «Вон тот черный, с искоркой огня, очень похож на него, — подумал я. — После такого взрыва он наверняка весь покрылся сажей и вполне мог бы сказать…»

— Результатом такого сочетания, как вы сами могли заметить, явился взрыв! Если вам угодно, я могу повторить этот опыт!

— О нет, нет, не стоит! Не утруждайте себя! — разом воскликнули присутствующие. И мы вместе направились в Банкетный Зал, где уже начался пир.

Гости не теряли времени даром, и вскоре их тарелки буквально ломились от всевозможных яств.

— Я всегда придерживаюсь принципа, — заговорил Профессор, — что привычка угощаться весьма полезна. Большим достоинством застолий является то… — начал было он, но вдруг умолк. — А где же Другой Профессор? — завопил он. — Почему для него не нашлось места?!

В этот момент вошел Другой Профессор, читавший какую-то огромную книгу, которую он держал перед самыми глазами. Это повлекло за собой весьма грустные следствия: шагая поперек зала, бедняга за что-то зацепился, подскочил, перекувырнулся вверх тормашками и тяжело шлепнулся носом в самую середину стола.

— Какая досада! — воскликнул добродушный Профессор, бросившись ему на помощь.

— Если бы я не оступился, ничего этого не было бы, — отвечал Другой Профессор.

Профессор был просто обескуражен.

— Что же может быть хуже? — воскликнул он. — Ну, ничего, — добавил он, обращаясь к Бруно. — Кажется, никто не пострадал, а?

На что малыш мужественно отвечал:

— На моей тарелке ничего не осталось.

Профессор надел свои огромные очки, чтобы первым делом убедиться, что все цело. Затем он повернул свое румяное лицо к незадачливому обладателю пустой тарелки:

— Чего бы ты еще хотел скушать, малыш?

— Скушать, — в раздумье протянул Бруно. — Пожалуй, немного сливового пудинга — я как раз думал о нем.

— Бруно! — послышался укоризненный шепот Сильвии, — Очень некрасиво просить чего-нибудь, пока это блюдо не подано на стол!

На что Бруно — тоже шепотом — возразил:

— А когда его подадут, я могу просто забыть попросить; ты же знаешь, я то и дело все забываю, — добавил он, заметив, что девочка хочет что-то сказать.

С этим заявлением Сильвия не стала спорить и промолчала.

Тем временем Другому Профессору подали стул, усадив его между Императрицей и Сильвией. Сильвия посчитала его абсолютно неинтересным соседом; она не могла припомнить ни одной его реплики на всем протяжении банкета, за исключением единственного замечания: «Какой удобный словарь!» (Впоследствии она рассказывала Бруно, что настолько боялась Другого Профессора, что не посмела сказать в ответ ничего, кроме «Да, сэр». На том их беседа и кончилась. На это Бруно высказался весьма решительно в том смысле, что такой «разговор» вообще не заслуживает названия беседы. «Тебе следовало загадать ему какую-нибудь загадку! — с торжеством добавил он. — Я, если хочешь знать, загадал Профессору целых три! Одна из них — та самая, которую ты задала мне утром: сколько пенсов в двух шиллингах? А другая…» — «Ах, Бруно! — прервала его Сильвия. — Это была вовсе не загадка!» — «Нет, загадка, да еще какая!» — упрямо возразил Бруно.)

Тем временем слуга подал Бруно тарелку чего-то непонятного, из-за чего малыш и думать забыл о сливовом пудинге.

— Большим достоинством застолий является то, — любезно повторил Профессор, обращаясь ко всем, кому угодно было его слушать, — что они позволяют увидеться с друзьями. Видите ли, когда вы видите человека, вполне естественно предложить ему что-нибудь скушать. Это же относится и к мышке.

— Ну, эта кошка наверняка очень добрая и не трогает мышек, — заметил Бруно, указывая на замечательно толстый экземпляр расы кошачьих, только что незаметно прокравшийся в зал и теперь выразительно тершийся о ножку его стула. — Сильвия, налей мне, пожалуйста, молочка в свое блюдечко. Пусси ужасно хочет пить!

— А почему тебе непременно нужно мое блюдечко? — возразила Сильвия. — Отдай ей свое!

— Знаешь, — отвечал малыш, — в свое я налью ей еще!

Сильвию это объяснение не убедило, но она просто не могла отказать брату ни в какой просьбе и, покорно наполнив свое блюдце молоком, вручила его Бруно. Малыш тотчас свесился со стула, спеша порадовать кошку.

— В зале очень много народу и ужасно душно, — проговорил Профессор, обращаясь к Сильвии. — Просто удивляюсь, как это они не догадаются положить на решетку несколько кусков льда! Ведь зимой вы бросаете в камин уголь, рассаживаетесь вокруг и наслаждаетесь теплом. Вот и сейчас было бы ужасно весело завалить камин глыбами льда, сесть поближе и упиваться прохладой!

В зале и впрямь было душно, но Сильвия при этой мысли даже вздрогнула.

— На улице очень холодно, — отвечала она. — У меня даже ноги замерзли.

— Ну, в этом виноват башмачник! — любезно заметил Профессор. — Сколько раз я говорил ему, чтобы он подшивал под подошвой небольшие железные рамки, на которых можно было бы прикрепить лампочки! Но ему хоть ты что. Если бы люди заботились о таких мелочах, никто бы не страдал от холода. Я, например, всегда подогреваю зимой чернила. Но моему примеру следуют очень немногие… А ведь это так просто и так удобно!

— Да, это очень просто! — вежливо согласилась Сильвия. — Ну, как, кошка напилась? — Последний вопрос был обращен к Бруно, который вернул ей блюдечко, выпитое только наполовину.

Но Бруно не слышал ее. Он соскользнул со стула и украдкой направился к дверям.

— Кто это там приходил? — спросила Сильвия, когда малыш вернулся.

— Это Мышка, — отвечал Бруно. — Она забежала было, но увидела Кошку и сказала: «Я приду как-нибудь в другой раз». А я сказал: «Не бойся, малышка. Наша Кошка очень добрая, она Мышей не трогает». Но Мышка сказала: «У меня сегодня есть одно важное дело». А еще она сказала: «Я зайду завтра. Передайте Кошке мое почтение».

— Боже, какая жирная кошка! — заметил Лорд-Канцлер, наклоняясь и за спиной Профессора обращаясь к его маленькому соседу. — Просто удивительно!

— Она и была такой, когда вошла, — отвечал Бруно, — было бы еще удивительнее, если бы она успела за это время похудеть.

— Ну, наверное, — предположил Лорд-Канцлер, — поэтому вы и не дали ей выпить все молоко?

— Да нет, — возразил малыш. — На то была совсем другая причина. Я убрал блюдечко потому, что она рассердилась.

— А мне так не показалось, — проговорил Лорд-Канцлер. — С чего вы взяли, что кошка рассердилась?

— Потому что она начала мурлыкать.

— Ах, Бруно! — воскликнула Сильвия. — Что ты! Да ведь кошки мурлыкают, когда они всем довольны.