Развернулась и захлопнула дверь.

Спиной прислонилась к дереву и долго стояла, вжимая лопатки в панели.

Пусть знает.

Пусть передаст.

Я больше не буду притворяться, что это просто цветы.

Это помогло ровно на сутки.

Затем стали присылать фруктовые корзины.

От них было глупо отказываться, но я договорилась с собственной совестью: сама не съем ни кусочка. Пока родные наслаждались вкуснятиной, я искала работу.

Папа уже работал в три смены, мама взяла подработку, даже Ульяне пришлось устроиться администратором в салон красоты. Я же искала место по специальности, но меня не брали никуда — потому что я студентка и потому что у меня мало опыта. Моё резюме висело на крупном сайте работодателей, так что рано или поздно должно было что-то найтись. А пока… я продала свой матиз молодой мамочке с ребёнком, которая устала таскать коляску на общественном транспорте.

А ещё заложила бабушкины украшения.

— Сестрёнка, — вошла в комнату Ульяне спустя неделю. У неё выдался единственный выходной, и, похоже, она наметила жёсткую осаду. Её ужасно интересовало, кто шлёт мне букеты. Сначала цветы, потом фрукты… — Что делаешь?

— Работаю, Ульян. Работаю.

Раньше я отказывалась за других писать дипломы и рефераты, но сейчас важна любая копейка. Я ведь никогда больше не пойду на поклон к Борису Ратмировичу. Лучше буду голодать. — Что тебе?

— Ну кто твой поклонник? Неужели тебе не хочется поделиться?

И правда… Почему я молчу? Боишься, что он приглянется Ульяна больше — с её яркой, женственной фигурой? Или боюсь, что он расскажет при встрече всё ей — а она, не раздумывая, поделится с родителями?

— Не хочется. Уйди. Ты мне мешаешь.

— А кто с детьми пойдёт гулять, раз ты такая занятая?

— Попробуй раз в жизни сама погулять со своими детьми, Ульян. Они будут счастливы.

Конечно, я преувеличила. Но надо же хоть кому-то давать надежду.

Утром я пошла на учёбу. Пока ещё не решилась её бросить, хотя это позволило бы мне получать больше. А после у меня была назначена встреча с юристом. Но стоило подойти к офисному зданию, где находился его кабинет, как он неожиданно вышел сам.

— Добрый день, Олеся Евгеньевна, — сказал он бодро. — Не успел позавтракать. Составите мне компанию? Тут рядом отличная столовая.

Вообще, у меня с утра не было ни крошки во рту, а в кармане — сто рублей. Но на суп, наверное, хватит.

— А вам есть что мне сказать? Хорошего?

Антон Павлович засмеялся, будто я пошутила.

— Вам смешно?

— Нет, простите, просто вы говорите, как один знакомый бизнесмен. Он тоже не любит плохих новостей. Я всё подготовил. Прочитаете — и можно будет отправлять в нужные инстанции. Но вам придётся ещё написать заявление в полицию.

Мы подошли к столовой, которая внезапно оказалась рестораном с названием «Антураж». Внутри было дорого и красиво. Бизнес-ланч стоил далеко не сто рублей, поэтому я спокойно сжала купюру в кармане, пообещав себе поужинать дома.

— А вы что, ничего не будете? — спросил Антон Павлович.

Я покачала головой.

— Не голодна. Так что там с документами? – тороплю его, потому что находиться тут невыносимо из – за запаха еды, а еще от ощущения, что за мной кто – то наблюдает.

— Да-да, — он достал увесистую папку, сам с аппетитом ел, пока я глотала слюну и читала письма, которые предстояло отправить в администрацию, полицию и непосредственно в «Питбуль Траст».

— Ещё я предлагаю оформить для вашей сестры банкротство. Тогда долг спишут, квартира останется у вас.

Всё выглядело так хорошо, так убедительно, что я почти поверила.

Почти.

Но потом пролистала договор оказания юридических услуг — и застыла.

Сумма с пятью нулями.

— Это что?

— Это оплата моих услуг. Согласитесь, это всё равно меньше, чем вы должны «Питбуль Траст».

— Но у меня нет столько.

— Ну, всегда можно взять ещё один кредит.

— Мне никто не даст. Я студентка. Под залог квартиры — нельзя, она и так уже заложена. Я, наверное, обращусь в другую компанию. Вы нам просто не по карману.

— Подождите, Олеся Евгеньевна. Я уже проделал немаленькую работу. При отказе вам придётся всё равно выплатить половину суммы.

— Двести тысяч — только за то, что вы быстро печатаете?

— Не кричите…

— Да, Олеся, не кричите. А то вдруг у господина Ольшанского не получится объегорить ещё одну семью.

Не зря у меня затылок чесался. Этот голос я бы узнала их тысячи, но все равно оборачиваюсь, чтобы убедиться, что сам Борис Ратмирович рядом со мной.

ГЛАВА 8.

ГЛАВА 8.

ГЛАВА 8.

Его запах и энергетика буквально окутывают меня, заставляя нервничать.

— Не стыдно тебе наживаться на чужом горе? — Говорит он за моей спиной. — При таком долге этой семье не помогут даже дети. Квартиру всё равно отберут.

Я смотрю на юриста, а тот виновато отводит глаза.

— То есть… если бы я заплатила?

— Он бы просто сказал, что не получилось. А в договоре наверняка есть пункт, что он не гарантирует результат. Очень удобно.

— А ты сам?! На скольких ты нажился?! — вскакивает Ольшанский.

— Я лишь выкупаю долги, а не стряпаю липовые договоры.

К горлу подступают слёзы. Дышать тяжело, а из-за влаги в глазах почти ничего не вижу. Встаю и тут же покидаю ресторан, чтобы больше не видеть ни одного из этих обманщиков — и не слышать голос Бориса. Долго бегу, потом сажусь на ближайшую скамейку и начинаю рыдать, чувствуя, как боль и обида стягивают горло, крутят живот.

Я ведь так верила в этот шанс. А теперь… получается, зря верили и родители.

Секунда, другая — и сквозь шум улицы я различаю хлопок двери и тяжёлые, уверенные шаги. Сразу предчувствую, кого сейчас увижу.

Поднимаю голову — и тут же перед глазами платок.

Беру его и шумно сморкаюсь, надеясь, что после этого у Бориса не возникнет никаких пошлых мыслей в отношении меня.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю резко. — Пришли поиздеваться? Между прочим, в этом месяце мы отдали часть долга.

— Да, мне поступила информация.

— Тогда что?

— Я обедал… и увидел, как тебя пытается развести какой-то хлыщ. Хотя сначала подумал, что у вас свидание.

— Ага. Три раза. У меня сейчас вагон свободного времени на свидания. Что вам нужно?

Он молчит. Долго рассматривает меня, как музейный экспонат. Потом вдруг выдаёт своё коронное:

— Поторговаться не хочешь?

— Не поняла, — вру. Я всё прекрасно поняла. Просто надеюсь, что у него хватит совести не повторять свой вопрос и свести всё к шутке.

— Всё ты поняла. Ты же не дура.

— У вас какие-то комплексы? Женщины не дают?

— Почему же. Очень даже дают.

— Может, у вас фетиш — унижать заплаканную нищенку?

— Раньше не баловался. Но, может, стоит попробовать.

— А, то есть вам нравится смотреть, как я унижаюсь перед вами? И вы решили, что вам этого мало? Хочется ещё одну дозу?

— Лихо ты меня в садисты записала.

— Напомнить, как именно вы меня лишили девственности?

— Ну ты могла бы и сказать. А встала на четвереньки так, словно ежедневно так расплачиваешься за всё.

— Подонок! — я вскакиваю. Он — за мной.

— Ну так что? — поворачивается он ко мне всем корпусом, приоткрывая пиджак. Под ним — рубашка, а под рубашкой… тот самый торс, который я до сих пор могу описать по памяти.

— Что?.. — глухо спрашиваю, поднимая глаза.

— Спишу тебе часть долга, если разденешься прямо сейчас.

— Серьёзно? Вот так просто?

— В прошлый раз я тебя не обманул.

— Списывайте, — говорю, пожимая плечами, пока внутри клокочет волнение. Он сказал «раздеться», не «секс». Конечно, раздеваться в общественном месте — затея мерзкая, но это всё же лучше, чем очередная порция унижения.

Он хмыкает, довольный собой. Звонит своей помощнице, приказывает списать нашей семье десять процентов долга. Целых десять. Конечно, остаётся ещё девяносто — но всё равно это много. Некоторые, наверное, платят миллионы за один такой «стриптиз». У богатых — свои причуды.