Я отшатываюсь, дрожа от негодования и от собственного страха. Всё тело как наэлектризовано — хочу уйти, а не могу.

— Вы… вы безжалостное животное, — шепчу, не в силах больше сдерживать гнев. — Как вы можете так говорить? Я к вам с бедой, а вы всё превращаете в примитив. Вы же человек, а не животное.

Я делаю шаг вперёд, едва не касаясь его рукой — чувствую его жар, чувствую, как замирает между нами воздух.

— Я мог бы просто выбросить тебя отсюда. Или, если бы был в настроении, — отдать команду своей собаке. Одну чёткую команду, — его голос снова становится ледяным, а в темноте рядом рычит собака, — и порвал бы он тебя на мелкие кусочки. Но вместо этого я предлагаю тебе секс. Без принуждения. Быстрый, приятный. В обмен на ту самую отсрочку, за которой ты сюда лезла через деревья.

****

Я всхлипываю, вытираю влажные глаза рукавом и поворачиваюсь в сторону — так легче прятать лицо, щёки, мокрые от слёз и стыда. Гордость дерётся с ужасом где-то глубоко внутри, как две хищные собаки, сцепившиеся за кость. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает мелкая дрожь — мерзкая, липкая, как ток. Я — открытая книга, страницы которой он лениво перелистывает взглядом.

Я молчу. Не могу заставить себя произнести ни слова — горло сдавило, дыхание рваное. Но вдруг сама себе удивляюсь: срывается хриплый, почти смешливый голос, чужой:

— Но у меня же тело тощее… и грудей совсем нет…

Он только усмехается, чуть прищурив глаза, будто ему действительно смешно.

— Ничего. Я как-нибудь переживу. Готова — раздевайся. Нет — уходи. У меня через двадцать минут встреча, не люблю опаздывать.

Я сглатываю — во рту пересохло, язык словно деревянный. Стою, склонив голову, и чувствую, как уходит из-под ног земля.

— Мне… мне надо подумать.

— Думай быстрее, — он хмыкает, чуть лениво приподнимая бровь, и взгляд его скользит по мне с такой небрежной наглостью, что я ежусь всем телом. — Мне ещё душ принять надо.

Я сжимаю лямку рюкзака, чтобы не начать трястись совсем, и выдавливаю из себя:

— Мне нужны… гарантии, — мой шёпот будто проваливается в вязкую, холодную яму, куда меня тянет его спокойствие, безразличие, тяжёлый взгляд сверху вниз. Грязь, в которую он толкает меня не руками и не словами — просто своим существованием, этим решением, которое мгновенно вытирает все мои границы, всю мою личность. Я уже заложница. Не его, не обстоятельств, а этих чертовых денег, что должна моя сестра. Смешно — вся жизнь превращается в цифры, в задолженности и процентные ставки.

— Ну вот, — ухмыляется он. — А говоришь, не проститутка. Только они сначала требуют оплату вперёд.

Он достаёт телефон. Движения неторопливые, выверенные, будто заказывает кофе — в этом спокойствии что-то пугающее, как в тишине перед бурей. Он не прячет взгляд, продолжает раздевать меня глазами, словно примеряет, как я буду выглядеть в его постели, и от этого внутри всё сжимается, горит, мерзнет.

Он набирает номер. Я слышу, как кто-то на том конце провода отвечает сразу, чётко, без лишних слов.

— Фамилия сестры? — бросает он, не отрывая от меня взгляда. В этом вопросе нет ни капли сочувствия — только холод, равнодушие и что-то ещё, тёмное, опасное, не поддающееся контролю.

— Найдёнова, — отвечаю глухо, словно сама себе. Не знаю, как вообще могла попасть в такую ситуацию.

Ведь жила себе не тужила. По крайней мере, так казалось.

С родителями, сестрой и её двумя детьми, которые за эти годы стали для меня ближе всех на свете. Иногда думаю — если бы не они, я бы никогда не оказалась в таком месте. Не полезла бы через забор, не говорила бы сейчас с этим человеком, от которого зависит всё.

Нет, мы действительно никогда не жили богато. Мама — учитель, папа — слесарь, а я —только и могла что учиться на бухгалтера.

Старшая сестра первая уехала — в Турцию, работать аниматором в каком-то отеле. Там и связалась с мужчиной, вернулась оттуда уже беременная. Сначала хотела сделать аборт — но мы всей семьёй отговорили, пообещали поддерживать, не бросать. Квартира у нас большая, досталась от бабушки-дворянки. В ней всё трещит по швам, но стены помнят наши истории и детский смех.

Так и жили, пока сестра не привела в дом Олежу.

Сестра всегда умела мечтать, так звонко, по-детски. Её голоса хватало на весь дом: то хвастается новым женихом, то смеётся, то ругается на нас — и особенно на меня. Этот жених часто бывал у нас, ошивался на кухне, цеплялся взглядом за меня так, что хотелось вымыть кожу до крови. Я пыталась говорить, пыталась предостеречь — но сестра лишь грубо затыкала меня, орала, что ей надоело жить в этой тесноте, что не может больше дышать одним воздухом с родителями, что Олежа предлагает ей другой мир. Новую жизнь. А не то дерьмо, в котором мы барахтаемся всю жизнь.

Я не доверяла ему, но она не слушала никого. Подписывала за него какие-то бумаги, становилась совладелицей фирмы, разъезжала на красивой машине. Мне казалось — всё это мираж, хрупкая иллюзия. Однажды мираж исчез вместе с Олежей.

С ним исчезли и мечты о красивой жизни.

А потом в нашу квартиру пришли коллекторы. Не просто постучали — ворвались, навалили такие суммы, от которых у мамы подкосились ноги. Она попала в больницу, папа стал курить в два раза больше. Я впервые увидела его с красными глазами, в комнате, где пахло табаком и безысходностью.

Нам дали срок — неделю. Продать квартиру и выплатить хотя бы часть долга, иначе нас вышвырнут на улицу. Вот я и здесь. Стою перед самым безжалостным человеком, о котором только слышала, и уговариваю дать отсрочку. Не для себя — для семьи. Для детей, которые верят в меня.

Теперь придётся работать, бросить учёбу, продать машину. Я готова была всё это принять, справиться, не позволить себе сломаться.

Но стать для такого человека подстилкой…

Я стою, и чувствую, как что-то внутри меня медленно ломается, как хрупкое стекло под тяжёлым сапогом. Больно. Позорно. Не по себе.

ГЛАВА .

ГЛАВА 3.

Вся моя прежняя жизнь — теперь где-то там, по ту сторону забора.

Здесь только я и этот человек, от решения которого зависит — будет ли у нас завтра дом.

— Да, всё официально оформи, — бросает он в трубку. — Пришли уведомление. Да, на месяц. Давай ты не будешь задавать лишних вопросов, а просто сделаешь, как я сказал.

Наверное он вообще не терпит, когда кто — то с ним спорит. А как спорить, если в его руках твоя судьба и благополучие твоей семьи.

— Ну что ж, — говорит он, будто подводя итог. — Оплата произведена. А я всё ещё вижу на тебе одежду.

Я отворачиваюсь. Морщусь. Словно от вкуса собственной слабости.

Потом резко стягиваю с себя штаны и трусы, и крепко сжав зубы опускаюсь на четвереньки. Лицо горит. Горит всё — уши, кожа, сознание.

Он молчит.

А я чувствую, как он смотрит. Как будто рентгеном. Сканирует.

Хищник.

— Не понял. А дальше? — его голос ленив, но в нём — напряжение.

Плотное, гудящее.

Я оборачиваюсь через плечо, голос сиплый, но чёткий:

— Мы договорились на секс. А не на то, чтобы вы меня разглядывали. Так что... приступайте. Быстрее. У вас же встреча.

ГЛАВА 4.

ГЛАВА 4.

В этот момент между нами будто вспыхивает невидимое электричество.

В воздухе потрескивает — от его дыхания, от моего унижения, от чего-то животного, что зависло между нами.

Я отчётливо чувствую, как он смотрит на меня, как взгляд его тяжелеет, становится почти осязаемым, проникающим под кожу.

Молчание густое, сгустившееся в этот момент, как сгущённое молоко на дне чашки.

— Смотрю, ты прям профи, — усмехается он, и уголки губ изгибаются хищно. Делает шаг ближе, его тень накрывает меня с головой, и я слышу, как натягивается ткань на его сильных плечах, когда он тянет руку — коснуться, приласкать, поиграть.

Я вжимаюсь в себя, резко отстраняюсь.

— Прелюдия не входила в стоимость.