Я медленно оборачиваюсь — напротив меня стоит собака.

Чёрная, массивная, как ночная тень с глазами, светящимися красным углём.

Грудь широкая, будто выкована из железа, морда резкая, тяжёлая.

На блестящей шерсти — отражение фонаря, по бокам тихо вздымается пар.

Глаза не мигают. Не просто животное — страж, допущенный к порогу чужой жизни.

Я замираю. Медленно поднимаю руки, показывая — я не враг.

Дышать тяжело, будто кто-то сжал горло.

И вдруг — шаг, тень.

Он появляется, словно вырос из самого воздуха.

Высокий, почти неестественно, широкий в плечах, будто собран из камня и стали.

На нём только чёрные спортивные брюки, торс обнажена, но в первых лучах солнца кажется блестящей с прозрачными каплями пота. Каждый мускул живёт, движется. На животе тонкая белая линия — след давнего шрама.

Черты лица грубые, будто выточены резцом, подбородок упрямый, скулы острые. Губы твёрдые, слегка приоткрытые. Но главное — глаза.

Глаза темнее ночи, холодные, как безветрие перед бурей. Не злые — равнодушно-настороженные, взгляд хищника, который всегда на шаг впереди.

Фотография совсем не отражает реальности. И совсем не дает тех ощущений, что скапливаются внутри живота, стягивают нервы, оголяют их, словно избавляя от скромности и гордости, которой я всегда гордилась. В такого мужчину

Он не говорит ни слова, просто стоит, глядя прямо в меня.

В лёгком наклоне головы читается угроза, а пальцы на правой руке едва заметно подрагивают — не от страха, а от желания действовать. Всё тело напряжено, собранно. Он и сам — как зверь, которому не нужны слова.

Я понимаю: стоит ему только шепнуть — и собака бросится на меня.

— Убеди меня не давать команду «Цезарю», — раздаётся его хрипловатый баритон. Его голос — как наждачная бумага по коже, низкий, сдержанный, опасный. — Твой жалобный вид совсем не возбуждает.

ГЛАВА 2.

ГЛАВА 2.

— Вы… — голос дрожит, но я заставляю себя говорить, сглатываю ком в горле. Слова цепляются за воздух. — Послушайте, пожалуйста… Я знаю, что это выглядит как вторжение. Я понимаю. Но мне просто… некуда было идти.

Он не двигается. Не отвечает. Стоит чуть ближе, чем надо, и я впервые ощущаю от него исходящее тепло — и едва различимый аромат кожи, острый, как чёрный кофе.

Мне кажется, что за этой холодной маской может быть всё, что угодно: и гнев, и сострадание. Или ничего.

Я жду, не отрывая взгляда. Только теперь доходит, как страшно быть здесь — в темноте, под его взглядом, наедине с этим мужчиной, чья власть кажется абсолютной.

Мой разум бунтует, но тело замирает, будто вот-вот расплавится под этим взглядом, тяжёлым, как бетонная плита.

Он молчит — значит, можно говорить? Его глаза не мигают, зрачки расширены, и от этого по коже пробегает дрожь. Я чувствую: всё бесполезно, он мне ничего не даст, если не захочет.

— У меня сестра. Она… попала в беду. Мужчина, с которым она жила, оставил её с долгами. Он оформил на неё компанию, набрал огромных кредитов под залог нашей квартиры. А потом исчез. У нас родители возрастные, двое детей сестры. Их скоро выселят. Мы все скоро останемся на улице. Или, как говорят ваши сотрудники, — в “шикарной студии” двадцать четыре квадратных метра.

Я делаю вдох, чувствуя, как в горле поднимается горячая, плотная слеза, но не позволяю ей вырваться наружу. Буду умолять — но не плакать при нём, нет.

— Компания, которая требует выплату — ваша. Мы пытались найти хоть кого-то, кто с вами связан, но… ваши сотрудники отказываются разговаривать. К вам записи нет. Залезть к вам — единственный выход.

Он не реагирует. Ни бровью, ни шагом, только собака зарычала — глухо, снизу, будто чувствуя мою слабость. Я ловлю на себе его взгляд — тёмный, блестящий, чуть прищуренный, от которого по позвоночнику пробегает холод. Мне кажется, что этот человек сам становится опаснее своей собаки.

— Мне бы… хотя бы отсрочку. На месяц. Я бы продала машину. Взяла кредит. Выплатила бы часть. Я… клянусь.

Он всё ещё молчит. Его взгляд скользит по мне, и я вдруг чувствую себя обнажённой до последней жилки — настолько явной, насколько это возможно. Как мышь под лапой тигра: живая, но уже не своя.

— Вы слышите меня? — выдыхаю я. — Почему вы молчите?

Пауза. Между нами сгустился воздух.

— И… пожалуйста, — прошептала. — Уберите собаку.

Я знаю, что это звучит жалко, слабо. Но давление становится невыносимым — я почти ощущаю, как внутри всё плавится. Этот взгляд. Это животное рядом. Я больше не выдерживаю.

Он наконец переводит глаза на пса, и я замечаю, как собака медленно наклоняет голову, будто выжидает команды.

Я почти лежу на его земле, дрожу — всё тело кажется влажным от росы и тумана, но этот холод не сравнится с леденящей волной, что идёт изнутри.

— Место, Цезарь, — говорит он спокойно, не отводя от меня взгляда, и собака тут же исчезает в тени.

Он снова смотрит на меня — сверху вниз, тёмные глаза режут, как лезвия.

— И ты решила, — его голос опускается на полтона ниже, становится почти интимным, — что если попросишь лично, похлопаешь своими большими глазищами, что-то изменится?

Я не отвечаю. Только чуть приподнимаю подбородок, зная, что он сейчас видит даже, как дрожит мой подбородок.

— Ты вообще представляешь, сколько таких, как ты, приходят с мольбами? Умоляют моих людей об отсрочке, о пощаде. А потом просто… забывают платить. Прячутся. Исчезают.

— Я не прошу простить долг, — тихо говорю, и в голосе звучит глухое раздражение. — Я прошу только отсрочку.

Он делает вид, что не слышит, но его взгляд скользит по моим губам, по ключицам, по волосам, выбившимся из-под капюшона. Я вдруг остро ощущаю на себе каждую деталь: прохладу ночи на голых предплечьях, тяжесть его дыхания где-то рядом, разницу наших ростов и сил.

— А что заставляет тебя думать, что я помогу именно тебе? — он наклоняет голову набок, внимательно меня разглядывая. — Может, смазливое личико? Или тощее тело?

Мои щёки заливает жар. Он делает шаг ближе, и теперь его тепло совсем рядом — я чувствую, как мурашки поднимаются по коже. Его тень полностью накрывает меня, лишая возможности спрятаться.

— Есть ещё что-то, что может меня заинтересовать в тебе? Кроме твоего жалобного нытья.

— Я... Нет! — выдыхаю. — Я просто хотела поговорить. По-человечески.

Он молчит, и я с усилием не опускаю взгляд на его грудь, где в полутьме угадывается рельеф мускулов и татуировка, уходящая по плечу вверх. Его паузы сводят с ума, заставляют сердце биться чаще, а ладони потеть.

— Мою сестру обманули. Она не виновата. У неё двое детей, и они останутся на улице. Мы понимаем, что вам… плевать. Правда. Но мы не просим подарка. Только месяц. Один. Мы всё вернём со временем.

Он склоняется надо мной, становится ещё выше, ещё массивнее — я чувствую, как мои колени дрожат под этим прессом.

— Ты права, мне плевать. Я бизнесмен. И во всём ищу выгоду.

Он выпрямляется, но в его пальцах вдруг оказываются мои волосы — тянет их чуть сильнее, чем надо, щупает, будто оценивает товар. У меня по спине прокатывается дрожь — стыд, злость и что-то ещё, что страшно даже признать.

— Так что если хочешь получить отсрочку — предложи что-то получше своей типичной истории жизни. Слёзы на меня не действуют.

Я прикусываю губу, едва сдерживая слёзы и злость.

— Но что ещё я могу предложить, если вы не понимаете по-человечески?

Он усмехается, его лицо вдруг становится совсем близко, и я едва не спотыкаюсь о свои мысли.

— Подумай.

— Вы же… — сглатываю, качаю головой. Его взгляд буквально раздевает меня, от него не скрыться, не спрятаться. Мой голос становится тише: — Вы ведь не имеете в виду… это?

— Почему нет? У тебя есть товар — я предлагаю за него цену.

— Я никогда… Я не… не проститутка.

— Просто тебе ещё никто не предлагал столько, чтобы ты об этом задумалась, — его голос почти ласковый, но в нём только яд. — А сейчас у тебя есть шанс. Помочь себе. Сестре. Маленьким детишкам, — он смакует слова, будто пробует их на вкус, — которых скоро выгонят на улицу. Нет, не на улицу — в комфортабельные двадцать четыре метра.