всё завязано на то, кто на чём ходит и какие задачи решает.

Корабли растворились в тумане.

— И вы, — продолжила станция, —

используете галеон как ходячую (точнее — плавающую) аномалию, чтобы тихо заходить в зоны, где уже кипит борьба флейтов, каравелл и прочих.

Надо понимать, что каждый ваш скачок — не только про людей, но и про конкретную инфраструктуру мира.

— Мы это чувствуем, — тихо сказала Аня. —

Когда стоишь на палубе в шторм, понимаешь, что корабль — не просто «фон».

Он — часть живого организма эпохи.

—Поэтому, — подытожила Нейро, —

прежде чем вы снова выберете точку входа,

вам нужно не только знать, где и кто там,

но и на чем вы туда придёте.

Галеон — наш стандарт. Но есть сценарии, где он будет слишком заметен. И дальше по линии возможны вариации.

— Ты намекаешь, что однажды мы будем маскироваться под флейт? — усмехнулся Дан.

— Я прямо говорю, — ответила станция, —

что такой сценарий уже есть в очереди.

Аня закрыла глаза на секунду.

—Хорошо, — сказала. — Корабли разобрали,

выйти в «большой мир» не получается,

узлы нас ждут.

Можно теперь ненадолго выключить историю?

Хочется… просто побыть живыми.

— Разрешаю, — ответила Нейро. —

У меня всё равно есть пара часов фона,

которые можно отдать вам.

_______________________________________

Их «угол» встретил по‑домашнему:

мягкий свет, ровное дыхание станции,

далёкие звёзды за прозрачной панелью.

Аня скинула ботинки, устроилась ногами на диван, в руках — кружка с чем‑то тёплым,

что станция предусмотрительно выдала без лишних вопросов.

— Забавно, — сказала она, глядя на звёзды, — там внизу люди рисуют на картах

флейты, каравеллы, галеоны, пишут трактаты о морской торговле, а мы сидим здесь и обсуждаем, как бы нам не свихнуться от ответственности.

— По сути, — откликнулся Дан, —

мы просто очень далеко ушли в подсобку истории.

И теперь решили, что можем туда‑сюда ходить,

как по собственной квартире.

Он сел рядом, стянутые дни и разговоры легли в плечи лёгкой усталостью.

— Тебе… страшно было сегодня,

когда мы искали выход? — спросила она, не оборачиваясь.

— Было, — честно ответил он. — Страшно не от того, что не нашли.

А от того, что окончательно понял:

точки возврата в «нормальную жизнь» у нас, скорее всего, нет. Есть только точка… когда‑нибудь, где система решит, что можно нас отпустить.

И то не факт, что мы к тому моменту вообще захотим уходить.

Она повернула голову, посмотрела на него.

—А ты хочешь? Сейчас— хочешь?

Если бы была реальная возможность:

взять и уйти, жить где‑нибудь в тихом уголке,

без прыжков, без станционной дисциплины.

Со мной.

Но без всего этого.

Он не ответил сразу. Сначала дотронулся до её руки, скользнул пальцами по запястью,

как будто проверяя пульс.

—Частью — да, — сказал наконец. — Эта часть во мне устала, хочет дом, сад, книги, ночь без тревоги «а вдруг что‑то пошло не так в шестнадцатом веке».

Но есть и другая часть — которая слишком хорошо знает, что, если мы сейчас уйдём, что‑то точно пойдёт не так.

Где‑то всплывёт то, что мы могли бы предотвратить, но не стали.

Он усмехнулся, безрадостно.

— Такой вот проклятый бонус:

когда слишком много знаешь, очень трудно сделать вид, что ты «просто человек, который хочет спокойствия».

— Я знаю, — тихо сказала она. —

У меня та же проблема.

Пауза потянулась, но уже не как тяжесть,

а как пространство между словами.

—Но в одном у нас есть чёткая свобода, — продолжила Аня. — Выбирать как прожить то, что нам навязано.

И с кем.

Она отставила кружку на столик,

подалась к нему ближе.

—Я не могу сейчас вытащить нас в «тихий мир».

Но могу вытащить тебя из бесконечной роли капитана, хотя бы на несколько часов. Если ты, конечно, не против.

— Возражения отсутствуют, — ответил он, чуть хрипло. — Станция, режим…?

— Не беспокоить, — сразу поняла Нейро. —

Всё критическое — на автоматике, никаких вызовов, никаких оповещений, кроме совсем уже катастрофических.

— Благодарю, — сказал Дан.

— А я пока поизучаю поведение галеонов в шторм, — добавила станция. — То есть… не буду вам мешать.

Они остались вдвоём. По‑настоящему.

Аня придвинулась так, чтобы её голова легла ему на плечо.

Он обнял её осторожно, без резких движений,

как обнимают нечто хрупкое, хотя оба знали,

что каждый из них — далеко не из стекла.

— Знаешь, — сказала она, глядя куда‑то в бок, — я всё время боялась, что этот наш «роман» — побочный эффект станции.

Стресс, тесное пространство, мало людей, много смертей. Мозг цепляется за первого, кто рядом,

чтобы не сойти с ума.

— А сейчас? — спросил он.

— Сейчас… — она задумалась, подбирая слова, — сейчас я ловлю себя на том,

что в каждом решении уже по умолчанию считаю «нас»,а не «меня» или «тебя».

И понимаю, что даже если бы нас завтра чудом выбросило куда‑нибудь на берег,

просто в толпу, я бы всё равно искала тебя.

Он усмехнулся.

— Значит, это уже не побочный эффект, — сказал. — Скорее — хроническое состояние.

— Не вылечится, — согласилась она. —

Придётся жить.

Он чуть повернулся, их лбы почти коснулись.

— Если однажды, — тихо произнёс он, —

нам дадут тот самый выбор — уйти, остаться,

выбрать время, место…я хочу, чтобы одно в этом выборе было константой.Ты.

Она закрыла глаза.

— Договорились, — прошептала. —Остальное — пусть станция считает, модели строит, узлы лечит.

Наш маленький узел — здесь.

Он поцеловал её сначала в висок, очень осторожно, потом — чуть ниже.

Она вздохнула, одновременно уткнувшись носом ему в шею.

Станция, как обещала,

молчала. Где‑то внизу мир продолжал крутить свои галеоны и флейты, выстраивать империи,

раскидывать сети колоний.

Здесь в маленьком отсеке, два человека на краю всех этих линий наконец позволили себе

не быть ни спасателями, ни агентами, ни аналитиками.

Только самим собой. И друг для друга.

И, может быть, именно из таких маленьких, тихих эпизодов и состоит та часть истории,

которую никогда не занесут ни в один отчёт станции, но которая не даёт миру окончательно сойти с ума.

Глава 15

Утро на станции отличалось от вечера только настройками освещения, но после хорошего сна это всё равно ощущалось как «новый день».

В общем модуле было тихо. Репликатор послушно выдал им завтрак — кофе, яичницу, тосты, фрукты, тот набор, который они оба уже считали «домашним по умолчанию».

Аня лениво ковырялась вилкой в омлете.

— Скажи честно, — начала она, — бывает у тебя ощущение, что всё, что было до станции, — какой‑то странный сон?

Суетливый, шумный, но сон.

—Бывает, — кивнул Дан. — И одновременно — обратное:

как будто здесь сон, а настоящий мир — там,

где мы мёрзнем на палубе, спорим с купцами,

ищем глазами опасность на горизонте.

— У меня вообще, — вздохнула она, — по утрам минимум три конкурирующих реальности в голове:

до станции, между веками и вот это вот всё.

Она подняла на него взгляд:

— И только одна константа — ты напротив.

— Приятно быть чем‑то вроде… калибровочного параметра, — усмехнулся Дан. — По которому можно сверять «настоящесть».

Они помолчали, доедая.

Нейро не вмешивалась — видимо, тоже считала завтрак священным пространством.

— Слушай, — сказала Аня, закончив с тарелкой, — как ни странно, но… после вчерашних попыток сбежать мне стало чуть спокойнее.

— В смысле — когда убедилась, что не получится? — уточнил он.

— Да, — кивнула она. — Пока у тебя в голове болтается вариант «может, я просто не ищу там, где надо», ты тратишь на него кучу фона.