...Правящие креолы,

... огромная группа свободных метисов, потомков белых и индейцев,

...значительная группа черных рабов.

В будущем, эти три группы сольются воедино и будут составлять основу населения Латинской Америки.

—Вопрос, — подняла руку Аня, скорее по привычке, чем по необходимости. —

Мы вообще можем что‑то улучшить в этих координатах?

Не просто починить узлы, а реально сделать людям там… чуть лучше?

—Можем, — ответила Нейро. — Но очень точечно.

И всегда помня, что любое резкое улучшение в одном месте может привести к катастрофе в другом. И ещё, надо помнить, тут далеко не так плохо, как принято считать. Ситуация в северной Америке будет пожесче.

Она сменила слой.

Теперь перед ними шли не карты, а короткие сцены:

поля сахарного тростника, забитые доки, ярмарки, виселицы, католические службы,

тайные капища, ночные договоры за закрытыми ставнями.

— В ближайшей перспективе, — сказала станция, — у вас есть несколько вариантов точек входа.

Южная Америка — по линии Новой Гранады, Перу, Рио‑де‑ла‑Плата;

Северная — по линии английских и французских колоний.

Каждая точка — свой набор рисков и своя цена.

—Переведи на человеческий, — попросил Дан.

На экране вспыхнули несколько маркеров:

Новая Гранада — внутренние восстания и колониальная администрация.

Перу — серебро, рудники, каторжный труд.

Рио‑де‑ла‑Плата — контрабанда, формирование рынков.

Север — зарождение будущих Соединённых Штатов: налоги, торговля, конфликты.

—Каждая из этих точек, — пояснила Нейро, — уже отмечена как потенциально нестабильная.

Вариантов отклонения — сотни. Вы не обязаны идти во все. Но в одну–две — придётся.

—Мы только что вышли из Новой Гранады, — напомнила Аня. — Снова туда — звучит как плохая идея.

С другой стороны, мы уже чуть‑чуть понимаем регион.

—Нельзя всё время ходить вокруг одной и той же воронки, — возразил Дан. — Север — не менее важен.

Если там всё пойдёт иначе… Мир через двести лет может не узнать сам себя.

Он посмотрел на карту. На восточное побережье Северной Америки, усыпанное точками.

—Ты хочешь в будущее США? — уточнила Аня. — В этот рассадник «свободы, равенства и собственного интереса»?

— Я хочу понимать, — ответил он, — какие именно кирпичи там сейчас закладываются.

И какую из стен мы можем подпилить, не обрушив дом.

—Есть ещё один аспект, — вмешалась Нейро. — Ваше состояние.

Психологически вы сейчас на пике усталости от прямого насилия.

Южная Америка даст вам его в более концентрированном виде:

руды, цепи, кнуты.

Север — более «цивилизованное» насилие:

налоги, законы, договоры.

—То есть выбор между кнутом и бухгалтерией, — подвела итог Аня. —

Оба варианта отвратительны по‑своему.

—Но неизбежны, — тихо добавил Дан.

Он задумчиво уставился в одну точку, где на карте тонкой линией шла дорога от побережья вглубь континента.

— Я предлагаю так, — сказал. —

Сначала — добить блок по Южной Америке:

пройтись по ключевым местам, понять, где мы уже чуть‑чуть вмешались.

Потом — посмотреть на Север.

И только после этого принять решение, куда именно лезем.

—Логично, — согласилась Аня. —

Хотя мне всё ещё хочется вариант «никуда».

Месяц отдыха, сон, книги и твоя рожа напротив, а не пушечный дым.

—Этот сценарий всё ещё в очереди, — напомнила Нейро. — Но он привязан к успешному закрытию минимум ещё одного узла.

—Знаю, — вздохнула она. —

Ты, станция, редкая зануда, но честная.

— Я — системный администратор вашей судьбы, — спокойно сказала Нейро. —

Занудство — часть должностных обязанностей.

Карта медленно погасла. В воздухе остался лишь слабый послевкусный след огней городов и линий дорог.

—Ладно, — подытожил Дан. — Мы посмотрели на поле боя сверху.

Теперь, по традиции, пойдём ногами по базе. Может, хоть здесь найдём что‑то, что помогает понять, зачем всё это.

______________________________________

Они шли по коридору, не торопясь.

Станция жила своей размеренной жизнью:

где‑то тихо гудели системы, вдали закрывались и открывались шлюзовые двери, в невидимых глубинах двигались лифты, грузовые платформы, модули.

—Каждый раз, когда мы возвращаемся, — сказала Аня, — я ловлю один и тот же эффект.

Как будто вылезла из старого фильма — и снова в чистом, глянцевом будущем. И мне становится… неловко.

—Неловко? — переспросил Дан.

—Ну да. Мы ходим туда, видим, как людей там ломают, продают, клеймят, потом возвращаемся в идеальную коробочку, где еда по запросу, воздух по стандарту, и единственная наша проблема — не перегореть от моральных дилемм.

Он подумал, потом кивнул.

—Может, так и должно быть, — сказал. — Станция — не награда, а инструмент.

Если мы будем страдать здесь так же, как там, мы просто сгорим и никому не поможем.

Они свернули в технический сектор. За прозрачной перегородкой виднелись блоки систем жизнеобеспечения, гигантские цилиндры, мягко мерцающие панели. Там, где обычно огонь, здесь — строгая электрическая тишина.

—Поверь, — вмешалась Нейро, — мне самой иногда неуютно от этого контраста.

Я стабильно поддерживаю вас, а вы стабильно уходите туда, где стабильности нет по определению.

— Ну так других просто нет, — заметила Аня. — Взять других неоткуда.

— Вы сильны не готовностью к острым ощущениям, — ответила станция. —

А сочетанием цинизма и совести, которое позволяет вам причинять миру минимально необходимое зло.

Они остановились.

—Это был комплимент? — уточнил Дан.

—Это было определение, — ответила Нейро. — Вы всё ещё пытаетесь понять, «что и к чему».

Голографическая линия зажглась вдоль коридора.

—Эта станция, — начала она, — не машина для героизма.

Не триумфальная арка и не карающий меч. Она — сложный хрономост, который постоянно перешагивает через собственные ограничения, чтобы не дать миру окончательно скатиться в хаос из‑за накопленных ошибок.

Линия разветвилась.

—По идее, — продолжала Нейро, — здесь должны были работать идеально выверенные алгоритмы и безупречные агенты, которые чётко выполняют задачи, не привнося «человеческого фактора».

На практике выяснилось, что без людей, со всеми их кривыми реакциями, привязанностями и срывами, система начинает сама по себе застывать и ошибаться.

—То есть мы здесь нужны как… ошибка, исправляющая другие ошибки? — спросила Аня.

—Скорее, как «шум», который не даёт модели зацементироваться, — поправила станция. — Вы задаёте вопросы, которые я бы уже давно перестала себе задавать.

Вы видите не только «линию событий», но и лица, имена, интонации.

Они вновь двинулись дальше.

Прошли мимо тренировочного модуля, внутри которого сейчас пустовали макеты палуб и фортификаций. Ещё недавно здесь бегали роботы‑матросы, гремели муляжи пушек.

— А значит, — подытожила Нейро, — ваша задача не только «фиксировать отклонения», но и всё время напоминать системе, что за этими отклонениями — живые. Даже если спасти всех нельзя.

Аня провела рукой по гладкой стене.

—Может, в этом и есть ответ на мой дурацкий вопрос «зачем», — сказала. — Чтобы хотя бы кто‑то, проходя через эти века, видел не только флаги и линии, но и людей.

— В этом, — согласился Дан. — И ещё в том, что я, эгоистично, хочу знать, в каком мире буду жить я.

—Вообще‑то мы уже живём в результате всего этого, — заметила Аня. — Ты просто смотришь на причину изнутри следствия.

—Тем интересней, — пожал плечами он.

Они дошли до обзорного купола. Там, за прозрачной полусферой, чёрное пространство и мир внизу — со всеми своими Америками, видимый сразу целиком.

—Сверху, — сказала Аня, — она кажется такой маленькой.

И глупо‑красивой.

— А изнутри, — ответил Дан, — каждый уверен, что именно его кусочек — центр всего.