Те же крики, те же ругань, только теперь на хинди, гуджарати, персидском, португальском.

Улицы Гоа

Смешение архитектур:

индийские дома с резными балконами,

европейские церкви с колоколами,

на площади — крест и рядом — базар с пряностями.

Португальские солдаты, местные жители, священники, женщины в сари и в накидах.

Река Ганг где‑то выше по течению

Лодки, храмы, ступени гхатов, люди, совершающие омовения, бросающие в воду цветы и лампады. Дым от костров, молитвы.

Нейро умела расставлять акценты.

Где‑то она задерживала картинку на лице женщины, несущей на голове кувшин с водой, —

строгое, упрямое.

Где‑то — на руке купца, пересчитывающего монеты чуть дольше, чем прилично. Где‑то — на детях, которые в любой культуре умудряются носиться там, где взрослые ведут «великую политику».

— Сюжетов — море, — констатировала Аня. — Мы куда сунемся первыми?

— Западное побережье, — ответил Дан. —

Где сходятся пути из Персии, Аравии, Европы.

Меньше религиозных тонкостей, больше торговли. Сурата или Гоа.

— И кого мы там будем изображать? — уточнила она. — Капитанов «свободной португальской компании»?

Наёмных перевозчиков? Торговцев «особым товаром»?

— Скорее — капитана, у которого есть собственное мнение о том, где проходит грань между торговлей и грабежом, — хмыкнул Дан. —

И его напарницу, которая бьёт по носу тех, кто эту грань игнорирует.

— Звучит… знакомо, — заметила Нейро. —

В любом случае, я подберу такой контекст, чтобы ваше появление не выглядело абсолютно вторжением с другой планеты.

Особенности языка, одежды, манер — загрузим при переходе.

Аня огляделась.

— Индия, каракка, португальский флаг, местные правители, храмы, специи, чумовые европейцы… — перечислила она. — И мы — посреди этого всего.

Мне одновременно страшно и любопытно.

— Страх — хорошая вещь, — признал Дан. —

Он удерживает от идиотизма. Любопытство — тоже хорошая. Оно не даёт застыть. Нам нужны обе.

— И я, — добавила Нейро. —

Которая будет кричать: «Стоп, вы совсем рехнулись» — если вы оба сорвётесь в крайности.

— Договорились, — кивнул он.

Они ещё немного смотрели сцены Индии.

То, как меняется одежда от севера к югу.

Как по‑разному выглядят лица. Как много золота — не только в сундуках, но и на шеях, руках, ушах людей.

— Всё это… — Аня покачала головой, —

как новый мир. Но, по сути, те же люди, что в Европе. Только солнце — жёстче.

— И мы это скоро проверим, — сказал Дан. — Но не сегодня.

__________________________________________

Вечер на станции был не таким, как вечер на корабле. Не было звёзд над головой — они были далеко за куполами.Но было чувство… затишья.

Обзорный отсек снова стал их местом.

Свет приглушён. За прозрачной стеной — чёрный бархат космоса, огненные точки звёзд,

огромный шар Земли внизу — полумрак, прорезанный цепочками светящихся городов на ночной стороне.

Аня сидела на полу, облокотившись спиной на мягкий модуль перил. Ноги подтянуты, руки обвивают колени. Рядом — кружка с чем‑то травяным, тёплым.

Дан устроился чуть сбоку, на низком сиденье, вытянув ноги. Он смотрел вниз, на планету, но глаза явно видели не только её.

— Смешно, — сказала она спустя паузу. —

Сначала море казалось бесконечным.

Потом — эта станция.Теперь — вся Земля.

И всё равно…

-Она посмотрела на него, —

самое важное почему‑то умещается вот здесь, на двух квадратных метрах пола.

— Потому что, — ответил он, —

за пределами этих двух метров у нас гораздо меньше влияния. А здесь… — он коснулся её плеча, — мы хотя бы можем выбрать, что сказать, что сделать, к кому повернуться.

— Ты думаешь о чём‑то конкретном? — спросила Аня.

— О прошлом, — признался он. —

Мексика, Ла‑Манш, та флейта, те люди, которых мы не спасли, те — которых спасли.

И о будущем. Индия, каракка, новые лица, новые пули.

— И о нём, — добавила она. — О доне.

Он кивнул.

— Такой, как он, не забудет.

Его рана не сравнима с его уязвлённым самолюбием. Где‑то там, на той стороне планеты, сидит очень злой молодой человек, мечтающий однажды вернуть себе ощущение, что мир принадлежит ему.

— А мир упрямо принадлежит себе, — тихо сказала Аня. — И иногда — тем, кто умеет держать удар.

Ты держишь. Я — рядом. Пусть попробует.

— Ты не боишься его? — спросил Дан.

— Я боюсь только одного, — она повернулась к нему, — что однажды твой взгляд станет таким же, как у него.

Пустым и уверенным, что всё — вещь.

Пока этого нет — мне всё остальное не так страшно.

Он помолчал.

— А если вдруг… — начал он.

— Тогда я, — перебила она, —

поставлю тебе шпагу к горлу и напомню, кто ты.

Или уйду. В любом случае — не дам тебе стать им.

Он усмехнулся, но в этой усмешке было больше благодарности, чем иронии.

— Договорились, Огонёк, — сказал. —

Ты — мой внутренний трибунал.

— И я, — напомнила Нейро спокойно. —

Ваш внешний контролёр. Я уже записала параметр: «не допускать полной дегуманизации капитана».

Звучит странно, но в моём списке задач и не такое есть.

— Нейро… — Аня хмыкнула. —

Спасибо, что ты… такая.

— Я — результат ваших запросов, — ответила станция. — Если бы вы хотели бездушный навигационный модуль, вы бы давно его получили.

Но вы упрямо притаскиваете в мои контуры этику, романтику и личные мотивы.

Приходится соответствовать.

Молчание повисло комфортно.

Станция не торопила.

— О чём ты думаешь, когда смотришь туда? — нарушила тишину Аня, кивнув на Землю.

— О том, — сказал Дан, —

что там, на каждом континенте, сейчас кипит жизнь.

Кто‑то идёт по базару в Сурата,

кто‑то крестится в соборе в Лиссабоне,

кто‑то сидит на веранде в Мехико,

кто‑то… точит шпагу, вспоминая моё лицо.

Он сделал глоток травяного напитка.

— И о том, что мы с тобой, — продолжил, —

по сути, — гости.

Можем вмешаться, можем пройти мимо.

Каждый раз решаем. И всё равно — не избежим ошибок.

— Мы уже их наделали, — вздохнула она. —

Но без них не бывает живых.

Я…

— она на секунду задумалась, —

я не хочу прожить всё это как экскурсию.

Я хочу, чтобы хоть что‑то поменялось.

Не всё, не мир, хотя бы какой‑то кусочек.

— Уже поменялось, — напомнил он. —

Тот голландский протестант, которого мы вытянули. Капитан испанец, который теперь знает, что «честь» — это не только у знатных.

Пиратский корабль, который больше не будет жечь деревни. Даже этот дон — теперь живёт с мыслью, что не всё покупается.

— И я, — тихо добавила она. —

Которую ты вытащил из совсем другого мира.

Я — тоже кусочек, который поменялся.

Навсегда.

Он посмотрел на неё — долго, пристально.

— Я иногда боюсь, — признался, —

что однажды ты поймёшь, что тебе не нужен ни я, ни мои корабли, ни мои войны. Что ты захочешь… простую жизнь. Дом. Сад. Соседи, которые обсуждают урожай, а не курс каравеллы.

Она улыбнулась печально.

— Я, может быть, и захочу, — сказала. —

Когда‑нибудь. Но сейчас, если представить, что я сижу где‑нибудь в деревне и варю суп…

мне становится очень тесно.

Я слишком хорошо знаю, сколько всего происходит там, за горизонтом.

Она коснулась его плеча.

— К тому же, — добавила, — простой дом для меня теперь — не стены.

А то, что я чувствую, когда просыпаюсь рядом с тобой. Даже если за стенкой — космос, а под «окном» — Индийский океан.

Он снова замолчал, потом тихо произнёс:

— Тогда договоримся так.

Сейчас — Индия, каракка, порты, базары, возможно — ещё дуэли и пушки. Потом — посмотрим.

Если ты когда‑нибудь скажешь: «Хватит моря, я хочу… земли и тишины», — я… подумаю.

Обещаю не отмахиваться.

— Не сейчас, — покачала головой Аня. —