—У нас она уже есть, — ответил Дан, не отпуская Аню. — Я — бью тех, кого считаю врагами. Аня — говорит «хватит», когда я могу переусердствовать. Ты — считаешь риски.

Вместе мы — странная, но рабочая команда.

—Это не стратегический план, — сухо заметила станция.

—Это жизнь, — возразила Аня. —

Стратегию будем дописывать по дороге.

—Записываю, — сказала Нейро после небольшой паузы. — Режим «адаптивная стратегия». Мне с вами не скучно.

—А нам, — тихо произнесла Аня, пряча лицо у него на груди, — с тобой не страшно. Иногда.

Космос за стеклом молчал.

Земля под ними медленно плыла по своим орбитальным законам.

Где‑то там, на побережье Мексики, ещё долго будут рассказывать о странной каравелле, которая вынырнула из ниоткуда, расстреляла французских пиратов и ушла,

оставив за собой только шёпоты волн и один недораненный, но очень задетый дон.

А здесь, на станции, трое — Он, Она и Искин — учились жить втроём: между морем, космосом и тем огнём, который разгорался между двумя человеческими сердцами.

Глава 5

Станция

Станция умела подстраиваться.

В технических модулях она была холодной, чёткой, освещённой белым светом. В доках — функциональной и просторной.

А в жилом секторе, где остановились Дан и Аня, — удивительно земной.

Псевдоутро наступало мягко.

Сначала — лёгкая сероватая полутьма, как перед рассветом. Потом — тёплое, почти янтарное сияние, которое медленно растекалось по стенам и потолку, превращаясь в привычный «дневной» свет.

Дан проснулся не от будильника.

От тишины.

Той особой тишины, когда вокруг нет ни скрипа мачт, ни посвиста снастей, ни шёпота волн. Вместо них — лёгкий, почти неуловимый фон систем станции, еле заметное гудение воздуха в вентиляции, ритмичный, ровный стук соседнего сердца.

Он сначала просто лежал с закрытыми глазами. Чувствовал, как дышит Аня — размеренно, глубоко, ещё во сне. Её волосы щекотали ему плечо. Одна нога была накинута на него, как у кошки, которая абсолютно уверена, что это — её место.

«Привыкнет, — лениво подумал он. —

А потом попробуй забери у неё подушку… или жизнь».

Он открыл глаза. Потолок — светло‑серый, с тонкими линиями вмонтированных панелей.

Стены — гладкие, но не стерильно‑белые, а тёплые, чуть бежевые. Окна не было, но на одной из стен медленно полыхал искусственный «рассвет» — голографический, но удивительно правдоподобный.

На миг ему почти физически почудилось другое утро. Не это — ровное, тихое, отфильтрованное алгоритмами,

а то, где воздух пахнет мокрой верёвкой и смолой, где над головой — серое, низкое небо,

а где‑то внизу гулко ворчит океан, ударяясь о корпус.

Он ещё помнил, как просыпался на галеоне от того, что вода в бочке плеснула особенно громко: значит, волну потянуло иначе, чем час назад. Там даже тишина была другой — натянутой, как снасть перед порывом ветра.

Здесь же тишина была гладкой, почти вязкой. Она не предупреждала, не угрожала, не обещала шторма. Она просто была, как нечто само собой разумеющееся.

Станция держала их на ладони — и Дан иногда ловил себя на мысли, что скучает по грубому рывку волны, по тому ощущению, что в любой момент тебя может смыть с палубы,

и всё же — ты продолжаешь стоять.

Аня пошевелилась, прижимаясь к нему крепче.

—Уже утро? — пробормотала она хрипловато, не открывая глаз.

—Формально — да, — ответил он. — По внутреннему времени станции. По нашему… — он посмотрел на её взъерошенные волосы, — можно сделать вид, что ещё темно.

Она приоткрыла один глаз.

—И остаться вот так ещё… час? — уточнила.

—Полтора, — торговаться он умел. —

Главное — не говорить об этом Нейро. Она начнёт считать эффективность сна.

—Уже считаю, — подала голос станция откуда‑то сверху. — Но вы оба заслужили перерасход ресурсов. Статус: «реабилитация после высокой нагрузки».

—Слышала? — усмехнулся Дан. —

Даже ИИ разрешает поваляться.

Аня вздохнула, но не отстранилась.

—Знаешь, — сказала она тихо, — после всех этих трюмов, казарм и ночёвок в седле…

просыпаться вот так, без страха, что сейчас кто‑то вломится, и видеть не потолок казармы, а… тебя — это почти неприличная роскошь.

Она чуть прижала щеку к его плечу, вглядываясь в искусственный рассвет.

Перед внутренним взглядом вспыхнули другие «утра»: не такие приятные...хотя.

Здесь пробуждение впервые за долгое времябыло спокойным. Только мягкий свет и чужое — своё — дыхание рядом.

—Почти? — приподнял бровь он.

—Если бы ещё кофе был настоящий, — уточнила она. — Тогда была бы роскошь без «почти».

—Запрос принят, — вмешалась Нейро. —

Могу сымитировать вкус и запах.

Химический состав будет отличаться, но…

—Нет, — перебила Аня. — Не сегодня.

Сегодня я хочу просто полежать и представить, что где‑то там, далеко внизу, Мексика, море, а у нас — утро без шараханий пушек.

Она перевернулась на спину, уставившись в «рассвет» на стене.

В этом голографическом свете не было ни соляной дымки, ни легкого марева над водой.

Но мозг, привыкший дорисовывать, услужливо подставлял недостающие детали. Стоило ей прищуриться — и вместо гладкой панели возникал воображаемый иллюминатор,

за которым тянулся бесконечный, чуть подрагивающий горизонт. Где‑то там маячил смутный силуэт галеона, чуть дальше — полоска берега, малахитовая по краю, коричневая внутри, а над ней — дымок утренних очагов.

—Знаешь, что самое странное? — спросила. —

Там, внизу, утро всегда пахло чем‑то: дымом, хлебом, солью, конским потом…

А здесь — почти ничего. Чистый воздух.

Как лист без букв.

—Зато на таком листе можно писать любые истории, — ответил Дан. — Внизу тебя всегда догоняют чьи‑то запахи прошлого. Здесь — только наши.

Он тоже не сразу привык к этому «чистому листу». Поначалу его раздражало, что здесь всё отрегулировано до неприличия: ни тебе скрипа рассохшейся доски, ни мокрого следа от чьих‑то сапог, ни треска полена в очаге.

Даже шаги звучали мягче, чем полагалось.

Но постепенно он начал видеть в этом не стерильность, а свободу от навязанного контекста.

На станции прошлое было не в стенах, а в головах. И это, как ни странно, давало шанс

не только тащить за собой старые страхи,

но и строить что‑то новое.

Она повернула голову к нему.

—И что мы напишем сегодня? — спросила негромко.

Он улыбнулся краешком губ.

—Сегодня, — сказал, погладив кончиками пальцев её ладонь, — мы не пишем. Мы перелистываем. Сначала — Мексика. Затем — план. Потом — новая страница.

—Авантюрист, — вздохнула она, но в глазах был тёплый огонёк. — Ладно. Тогда ещё десять минут — и пойдём писать план.

—Семь, — поправила Нейро. —

Завтрак уже готовится, и мне было бы жаль, если всё остынет.

—Три против одного, — констатировал Дан. — Ладно, Огонёк. Семь минут — и встаём.

Обещаю, дальше я компенсирую их чем‑нибудь приятным.

—Например? — полусонно поинтересовалась она.

—Например… Индией, — сказал он.

Она даже глаза открыла шире.

—Это… уже интересно.

Семь минут пролетели очень быстро.

_____________________________________________

Обеденный модуль станции старательно изображал земную столовую.

Небольшие столы из материала под дерево, мягкий рассеянный свет, в углу — голографический «окно‑вид» на океан: волны, берег, чайки — всё как надо, только без запаха.

Иногда Дан ловил себя на том, что смотрит в это «окно» слишком долго. Пиксели в нём были идеальны, волна шла по всем правилам гидродинамики, пена ложилась на песок в правильном ритме — и всё равно что‑то в этом движении выдавал искусственный источник.

Море, которое не может неожиданно разозлиться. Берег, на который никогда не выбросит ни бочку, ни труп, ни обломок чужой судьбы. Безопасная версия хаоса.