Остаток дня был насыщен событиями. Я сходил в центр города, прогулялся по холмам, осмотрел голливудские студии, больше похожие на фабрики с натуральными цехами. Весь Лос-Анджелес был завешен политической рекламой - уже в ноябре должны были состоятся выборы президента и Эйзенхауэр мощно так плющил демократа Стивенсона. Это было даже видно по количеству рекламных постеров, щитов…

Заглянул в Чейз Манхэттен банк, чья чековая книжка лежала в чемодане. Счет у Кита был, но он был абсолютно пуст. Печалька. Потом я обошел водохранилище Сильвер Лайк. На пляже вокруг него было битком народу, я так понимаю, что и в октябре и ноябре здесь тоже можно загорать и купаться. Этот город жил своим, особенным ритмом, где лето, казалось, никогда не уступало место другим сезонам, а яркое солнце круглый год заливало бульвары, улицы.

В ларьке рядом с пляжем купил газету — увесистый номер «Los Angeles Times» с обширным разделом объявлений. Вернувшись домой, я уселся за свой новый, шаткий стол на мансарде и, достав карандаш, начал внимательно просматривать мелкий шрифт, обводя вакансии, которые не требовали особой квалификации – курьеры, разнорабочие... Начинать с нуля было психологически трудно. Сорок лет назад я впервые столкнулся с этой проблемой, будучи молодым выпускником, полным амбиций и наивности, а теперь, после пика карьеры, после кабинетов, размером с авиационный ангар, снова опускаться на самое дно было сложно.

Но выбора не было - денег в кошельке было на месяц, не больше, даже с учетом щедрости тренера Кэссиди. И это ощущение беспомощности и зависимости от внешних обстоятельств было почти физически ощутимым, словно на шею накинули тугой воротник. Ну ничего… Не такие удавки рвали.

Разобрал я и с письмами, которые обнаружил в чемодане. Это были пожелтевшие от времени конверты, перевязанные бечевкой, адресованные Киту Миллеру. Вскрывая их, я чувствовал себя самозванцем, сующим свой нос туда, куда не звали, но что поделать? Мне нужны любые крохи информации об этом мире, о человеке, чье тело я теперь населял.

Письма были от младшего брата и матери. Семья Миллеров жила в Пасадине, владела небольшим канцелярским магазином, который весь последний год уверенно шел к банкротству. Вместе с отцом Кита – Сэмом Миллером. Как я теперь понимал, это и послужило причиной того, что в университет не поступили деньги за обучение. О чем мать - Хеллен - прямо предупреждала, и даже настаивала, чтобы сынок вернулся домой. Но нет, Кит поперся в универ к началу семестра. Авось, удастся получить грант или стипендию. Может пристроиться работать при какой-нибудь кафедре или помощником профессора. Мама в это не верила. Таких желающих пруд пруди, а сын у нее не семи пядей, учится с B на С. Т.е. на тройки и четверки. В американском футболе тоже на запасных ролях.

Самое свежее из писем, сложенное вдвое и уже слегка истрепанное, датировалось концом августа, чуть больше двух недель назад. Оно было наполнено материнской любовью и скрытой тревогой. Хелен описывала повседневные новости Пасадины — кто из соседей женился, у кого родился ребенок, какие сплетни ходят о приезде дальних родственников. Но сквозь эти бытовые детали отчетливо проступали две, волнующие ее темы — младший брат Билли, который и знает, что гонять с друзьями на мотоциклах. Учится не хочет, помогать тоже, вот это все. И магазин.

Он был их единственным источником дохода, делом всей жизни отца Кита. Сэм открыл еще в тридцатые годы, тот пережил Великую депрессию, но теперь, в начале пятидесятых, столкнулся с новой напастью. Точнее с двумя. Одно называлось - супермаркет “Грантс”. В котором продавалось все то же, что и в магазине Миллеров. А еще куча всего другого. Семьи на выходные катили в “Грантс”, сразу закупались всем на неделю. В том числе и канцеляркой. Вторая напасть - каталожная торговля по почте. Там канцелярка из-за низких расходов стоила банально дешевле. Обороты упали, магазин вышел в минус. Папа совсем расклеился, ругается с мамой, много пьет. Вечерами пропадает по барам. Говорит, что старые клиенты разбегаются, а новые не приходят.

Судя по письмам, Сэм Миллер был человеком старой закалки, возможно, упрямым и гордым, не способным признать, что его бизнес умирает. Он, вероятно, не мог смириться с мыслью о провале, чувствуя себя ответственным за благополучие семьи, что только усиливало его депрессию и ухудшало здоровье.

В последнем письме Хелен были уже совсем отчаянные нотки. «Мы еле сводим концы с концами, Китти. Мне пришлось продать фамильное ожерелье, которое твоя бабушка носила на своей свадьбе. Сэм не хотел, но что делать… За университет твой отец так и не смог заплатить. Он пытался взять кредит в банке, но ему отказали. Говорят, магазин наш больше не представляет достаточной ценности, чтобы быть залогом. Я не хотела тебе говорить, чтобы не расстраивать, но теперь ты должен знать правду. Прости нас, сынок. Если не сможешь устроится в городе, возвращайся. Мы тебе всегда будем рады».

Я отложил письма, не чувствуя ровным счетом ничего. Чужие люди, чужие проблемы…У меня своих - выше крыши. Я потер сбитый кулак, встал, подошел к окну. Вечернее солнце заливало Сильвер-Лейк мягким золотистым светом. По улицам проезжали автомобили, люди спешили домой. Где-то в Пасадине, не так уж далеко, семья Миллеров пыталась удержаться на плаву. Пофиг. Если я буду думать еще и о них, точно пойду ко дну.

Снова посмотрел на календарь с Мэрилин Монро, прикрепленный к стене. Ее полуобнаженное тело на красном бархате казалось символом всего того, что было потеряно – роскоши, беззаботности, легких удовольствий. Но теперь ее взгляд воспринимался иначе, не как призыв к гедонизму, а как вызов. Ты здесь, ты в этом времени, ты в этом теле. Делай что-то, греби лапами.

***

Утром следующего дня я, к своему расстройству, проснулся в мансарде миссис Сильверстоун. А это означало, что мне ничего не приснилось, я в прошлом. Причем американском. Солнечный луч пробивался сквозь запыленное окно под самой крышей, выхватывая из полумрака комнаты клубящиеся частицы пыли, и я поймал себя на мысли, что даже эти мелкие, ничтожные пылинки, казалось, имели более четкую цель в жизни, чем я сам. Железная кровать, хотя и узкая, оказалась на удивление удобной, или же моя усталость была настолько глубокой, что позволяла забыть о любом дискомфорте. Я потянулся, ощущая приятное напряжение в новых мышцах, и впервые за последние сутки почувствовал себя почти отдохнувшим.

Быстро сделав небольшую зарядку из отжиманий и приседаний, я умылся, пошел вниз.

Спустившись по крутой лестнице на первый этаж, я услышал слабый звон посуды и приглушенные голоса из столовой. Запах жареного бекона и свежего кофе приятно щекотал ноздри, заставляя желудок предательски урчать. Миссис Сильверстоун, хозяйка дома, уже сидела за большим общим столом, накрытым белой скатертью, и разливала кофе из старомодного серебряного кофейника. Помимо нее, за столом сидели еще трое постояльцев, молчаливо поглощавших яичницу с тостами.

— Доброе утро, Кит, — произнесла миссис Сильверстоун. — Познакомьтесь, господа! Надежда американского футбола, Кит Миллер.

На меня посмотрели, но без интереса. Таких “надежд” Лос-Анджелес съедает и выплевывает по тысячи штук в год.

Я сел на свободный стул, служанка подала тарелку. Завтрак был прост, но сытен: яичница-глазунья с полосками хрустящего бекона, несколько ломтиков поджаренного тоста с маслом и джемом, а также большая чашка крепкого, ароматного кофе. Я опять ел с такой жадностью, что едва не подавился.

Соседи по столу оказались довольно типичными для доходного дома. Справа от меня сидел невысокий, лысеющий мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными усиками и очками в тонкой металлической оправе. Его звали мистер Финч, и он работал клерком в какой-то страховой компании в центре. Он говорил очень тихо, практически шепотом, и производил впечатление человека, который тщательно обдумывает каждое слово, прежде чем произнести его.