Он не договорил. Рванул вперед так быстро, что Дара не успела даже вскрикнуть. Огромная ладонь сомкнулась на ее горле, прижимая к дереву.

— Печать, — выдохнул он, разрывая рукав ее куртки и обнажая запястье со шрамом. Глаза его расширились, зрачки вытянулись, заливая радужку тьмой. — Боги. Это печать проклятых. Ты из рода...

— Отпусти её.

Голос, разорвавший ночь, заставил всех троих обернуться.

Алекс стоял на границе поляны. Огромный, черный волк с горящими золотом глазами. Шерсть на загривке стояла дыбом, из пасти вырывался пар, а от тела исходила такая волна ярости, что воздух, казалось, загустел.

— Северный, — старший усмехнулся, но руку с горла Дары не убрал. — Один против троих. Смело. Глупо, но смело.

— Я сказал — отпусти.

Алекс шагнул вперед, и в ту же секунду двое других чужаков подались назад. Инстинкт. Древний страх перед альфой, который сильнее, злее, опаснее.

Но старший держался.

— Она наша добыча, северный. Мы первые её нашли.

— Она моя истинная.

Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее камня.

Старший медленно перевел взгляд с Алекса на Дару, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. И тут же сменилось жадным блеском.

— Истинная альфы, — протянул он. — Да ещё и проклятая. Интересно, сколько за такую дадут на черном рынке? Южные кланы хорошо платят за древнюю кровь.

— Ты не уйдешь с ней.

— А ты нас остановишь?

Старший резко отшвырнул Дару в сторону. Она ударилась спиной о землю, из глаз посыпались искры, но она успела увидеть, как Алекс прыгнул.

Дальше все смешалось в клубок рычащих тел, мелькающих клыков и летящей шерсти. Трое против одного. Трое крупных, матерых волков против черной молнии, которая рвала, крушила, не чувствуя боли.

Дара смотрела, не в силах пошевелиться. Кровь. Её было много. И вся — чужая.

Алекс дрался, как одержимый. Он не защищался — он убивал. Каждое движение было смертоносным, точным, безжалостным. Он принял на себя удар клыками в бок, но в ответ разорвал горло одному из нападающих. Второй откатился с перекушенной лапой, взвыв от боли. Старший, поняв, что проигрывает, рванул к Даре.

— Не трожь!

Рык Алекса слился с прыжком. Он врезался в старшего за секунду до того, как тот успел схватить девушку. Они покатились по земле, и Дара услышала хруст. Страшный, влажный хруст ломаемых костей.

Когда все стихло, Алекс стоял над телом старшего. Морда волка была залита кровью, из глубокой раны на боку сочилась темная жидкость, но он смотрел только на неё.

Он шагнул к Даре и рухнул.

— Алекс!

Она бросилась к нему, упала на колени, прижимая ладони к ране на боку. Горячая кровь хлестала сквозь пальцы, и Дара вдруг поняла со страшной ясностью: он умирает.

Волк смотрел на неё золотыми глазами, в которых больше не было ни ярости, ни гнева. Только боль и странное, щемящее спокойствие.

— Зачем? — выдохнула она, чувствуя, как слезы текут по щекам. — Зачем ты полез? Я же просила уйти!

Волк лизнул её руку. Огромный шершавый язык, нежный, как первое прикосновение.

— Нет, — прошептала Дара, понимая, что теряет его. — Нет, не смей. Ты не можешь. Ты не имеешь права!

Внутри неё что-то рвануло. Та самая стена, которую она строила двадцать три года, рухнула в один миг.

Жар.

Он поднялся откуда-то из живота, из груди, из самой крови. Обжег, заставил выгнуться дугой, закричать. Дара чувствовала, как тело ломается и собирается заново, как кости становятся другими, как мышцы наливаются силой, которой никогда не было.

Она никогда не оборачивалась. Ни разу в жизни. Она думала, что проклятие убило в ней волчицу навсегда.

Она ошибалась.

Когда боль отступила, Дара открыла глаза и увидела свои лапы. Белые, как первый снег, с серебристым отливом. Она была волчицей. Не маленькой и хрупкой, как думала, а огромной, под стать Алексу.

Рядом раздался слабый вздох.

Алекс смотрел на неё. В его золотых глазах плескалось изумление, перемешанное с облегчением.

Идиот, — подумала она, прижимаясь носом к его морде. Какой же ты идиот. Только попробуй умереть.

И тут она поняла, что слышит его. Не ушами — кожей, кровью, самой сутью.

Не уйду, — пришел ответ. Слабый, умирающий, но такой родной. — Ты моя. Нашёл наконец. Никуда не уйду.

Дара зарычала, вкладывая в этот звук всю свою злость, весь страх, всю ту суть, которую отрицала двадцать три года. Она прижалась к его ране, лизнула горячую кровь, и вдруг почувствовала, как под языком что-то изменилось.

Сила. Её собственная, древняя, проклятая, хлынула в него через прикосновение.

Алекс вздрогнул, выгнулся, и рана на его боку начала затягиваться. Медленно, но неотвратимо.

Что ты делаешь? — его мысль была испуганной.

Лечу, — ответила она. — Заткнись и не мешай.

Когда всё кончилось, Дара обессиленно ткнулась мордой в землю. Алекс был жив. Рядом. Теплый. Дышащий.

На поляну, хрустя ветками, выбежали те двое северян, что были с Алексом в баре. Замерли, глядя на кровавое месиво, на своего альфу, который медленно поднимался на лапы, и на белую волчицу, что лежала рядом.

— Альфа... — начал один.

— Молчи, — оборвал Алекс. Он шагнул к Даре, лизнул её в ухо. — Ты как?

— Кажется, я сейчас отключусь, — прошелестело в его голове.

— Отключайся, — ответил он. — Не бойся.

Она провалилась в темноту, чувствуя, как огромное тело подхватывает её, прижимает к себе, укрывает от холода.

И впервые за двадцать три года ей было не страшно.

Дара очнулась от запаха.

Лес, дым, мужская кожа и что-то неуловимо родное, от чего хотелось прижаться носом и не отлипать. Она попыталась пошевелиться и поняла, что лежит на чем-то невероятно мягком, укрытая теплым мехом, а рядом...

Рядом дышал Алекс.

Он сидел в кресле рядом с кроватью, откинув голову назад, и спал. Даже во сне он хмурился, на скулах играли желваки, огромное тело было напряжено, будто готовое в любой момент сорваться в бой.

Дара замерла, разглядывая его. Впервые у неё была возможность рассмотреть его спокойно. Черные волосы упали на лоб, делая его моложе, почти беззащитным. Широкая грудь медленно вздымалась под тонкой тканью рубашки. На скулах темнела щетина, а под глазами залегли тени — не спал, следил за ней.

— Долго ещё будешь рассматривать? — хрипло спросил он, не открывая глаз.

Дара дернулась, прикусила губу.

— Я не...

— Врёшь. — Он открыл глаза, и золото в них плескалось теплым светом. — Смотрела. Мне понравилось.

Она почувствовала, как жар заливает щеки. Села на кровати, натягивая мех до подбородка, и только тут заметила, что на ней чужая рубашка. Огромная, черная, пахнущая им.

— Где моя одежда? — выдохнула она.

— Сожжена. — Алекс подался вперед, опираясь локтями о колени. — Она была в крови. Твоей, моей, тех уродов. Я не хочу, чтобы ты это носила.

— А это? — Дара дернула воротник рубашки.

— Моё. — В его глазах мелькнула усмешка. — Тебе идёт.

Она хотела огрызнуться, но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела... женщина. Высокая, статная, с идеальной укладкой и острым, как лезвие, взглядом.

— Алекс, мне доложили, что ты притащил в дом...

Она замерла, уставившись на Дару. Дара почувствовала себя букашкой под микроскопом. Взгляд женщины скользнул по её взлохмаченным русым волосам, по чужой рубашке, по бледному лицу.

— Это она? — спросила женщина тоном, не предвещающим ничего хорошего.

— Вера, выйди, — устало сказал Алекс, поднимаясь.

— Не выйду. — Женщина шагнула в комнату, и Дара почувствовала запах. Волчица. Сильная, старая, опасная. — Я твоя мать, Алекс. Имею право знать, кого ты приволок в наш дом посреди ночи, да ещё и уложил в свою постель.

— В мою постель я уложил свою истинную. — Алекс встал между ними, загораживая Дару. — Мама, это Дара. Дара, это моя мать, Вера. Она временно будет делать вид, что рада знакомству.