— А отправить домой?

— Как? Мы не флаваен через океан. Наш закон океанов все еще действует. Отфравить их одних на деревянной лодке через океан — это снертный приговор, а не милосердие. Ваши корафли ушли и фольше не вернулись. Исфанская арнада, которая фришла фозже, фришла не за нини, да и в люфом случае, ферега она так и не достигла, нашини усилияни. Следующие двадцать шесть лет никто не возвращался.

— До нас.

— До вас. Так что их оставили. Изучали. Заодно фытались содержать в условиях, фригодных для жизни. — Он помолчал. — Это было сложнее, чем ны ожидали.

Марко слушал. Керан рассказывал — не торопясь, подбирая латинские слова с тщательностью, с какой ювелир подбирает камни.

Двадцать три человека, оставшихся на Рай-нел.

Болезни стали главной проблемой. Не только местные инфекции — люди привезли с собой свои, и в непривычном климате они развивались неожиданно. Шарренские врачи пытались помочь, но биология людей отличалась от шарренской сильнее, чем кто-либо предполагал.

— Лекарства, которые рафотают на нас, вызывали у ваших странные реакции. Одно средство от лихорадки... — Керан пошевелил ушами, сделав короткое движение назад и вперёд, — оно усфокоило лихорадку, но через три дня двое фотеряли зрение. Мы надеялись, что временно. — Он сделал паузу. — У одного зрение вернулось. У другого — нет.

— Вы пытались их лечить?

— Конечно. Они фыли офъектами изучения. Мёртвый объект не так интересен, чем живой. — сказал он спокойно. — Но кроме фолезней, фыли и другие фричины. Еда. Ны долго искали рацион. Ваш вид всеяден, это мы уже знали, но фрофорции, дофустимые растения, сфософы фриготовления — всё фриходилось выяснять на ходу. Фыли ошифки. Некоторые — с фоследствияни.

— Люди умирали от неправильной еды?

— Двое. Отравление растениен, которое ны считали фезвреднын. — Керан прямо посмотрел на Марко. — Ны не травили их нанеренно. Ны не знали. Ваш вид не фыл офисан в наших сфравочниках.

Марко кивнул. Он понимал: это не было жестокостью. Это было невежеством, гораздо более опасным.

— Ещё фыли драки. Между софой и с нашини. Один ваш нафал на стражника-коррага, втрое тяжелее сефя. Ударил камнем в висок, фока тот отвернулся. — Керан сказал это все тем же ровным тоном. — Ответного удара он не фережил. А ещё... — Нарел замолчал. Хвост его остановился. — Несколько случаев самофовреждения. Нанеренного. Некоторые из случаев со снертельным исходон.

Марко закрыл глаза. Двадцать три человека на чужом берегу, среди существ, которые выглядят как ожившие кошмары из бестиария, без надежды на возвращение, без языка, без понимания, зачем их держат.

— Сколько их осталось в живых?

— Один.

— Один?

— Один. Он живёт на Rai-nel, в отдельном доме фри исследовательскон фоселении. Ему сейчас... фримерно фятьдесят. Может фыть, чуть фольше. Точную дату рождения он сам не фомнит или не говорит.

— Я хочу с ним поговорить.

— В теории возможно. — Уши Керана развернулись к Марко. — Ты говоришь на кастильском?

— Нет. Я венецианец. Латынь, итальянский, немного греческого.

Керан наклонил голову.

— Он говорит на кастильском. Только на кастильском. Он не знает ни слова на латыни — он был солдатон, не учёнын. И за двадцать сень лет он нефлохо выучил шаррен-гронк. Как вы планируете с ним общаться?

Марко не нашёлся с ответом. Керан смотрел на него и ждал, и Марко подумал, что это тоже часть теста: как человек реагирует, когда дорога, по которой он уже побежал, вдруг обрывается.

— Я найду способ, — сказал он наконец. — Но это не главное сейчас, верно? Ты рассказал мне это не для того, чтобы я с ним поговорил.

Уши Керана чуть дёрнулись вперёд и Марко услышал почти неслышное мурлыканье.

— Девять. Определённо девять.

В тот вечер, когда за окном порт окрасился в цвета заката, которые шаррен, наверное, видели иначе, чем Марко, разговор свернул туда, куда Марко не ожидал.

— Расскажи фро свою религию, — попросил Керан.

— Ты спрашиваешь о христианстве?

— Я сфрашиваю о том, фочему вы считаете, что за нефом кто-то стоит. Ваш священник — тот, в чёрной одежде, — очень волнуется, когда я с ним разговариваю. Зафах стресса, выражение лица, фотоотделение, вифрация голоса... Он защищает свои уфеждения так, словно я нафадаю на него физически. Это интересно.

— Вера — важная часть нашей жизни, — осторожно начал Марко.

— Я знаю. Я изучал ваших. Тех, на Rai-nel. Все они считали, что за ними непрерывно нафлюдает невидиное существо, которое создало мир, и что это существо имеет к ним личный интерес. Один утверждал, что слышит его голос. Другой — что существо наказало его, фослав сюда, за грехи.

Марко молчал.

— Мы ввели для этого термин. — Керан произнёс следующее слово аккуратно, словно брал в лапу что-то острое: — Khono-sharr. Буквально — «человеческое мышление». Сфософ фознания, основанный не на нафлюдении, не на выводе, не на свидетельстве, а на вере в ненафлюдаеное. Мы считаем это... — Он снова подбирал слово, — ошифкой мышления. Видосфецифичной.

— Видоспецифичной?

— Свойственной вашену виду. Не нашену. — Керан говорил без тени враждебности. — Наши детёныши проходят через фохожую стадию. Если котёнку, маленькому шаррену, три года, и на улице гремит гром, он может решить, что там, за тучами, сидит Большая Нефесная Кошка и сердится на него лично. Это норнально. Это tselk-sharr, детское нышление. Мозг ещё не научился отличать софственные фантазии от реальности.

Марко чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, но заставил себя слушать.

— Если взрослый шаррен продолжает так считать, — продолжал Керан, и голос его не изменился ни на ноту, — ему нужна фомощь. Он не сфособен отличить свою фантазию от нафлюдаемого мира. Это не вина — это состояние, которое можно и нужно лечить. — Пауза. — А если взрослый шаррен рассказывает другин, что он унеет говорить с Нефесной Кошкой и может изфавить их от её гнева, за флату, — он ношенник. Это уже не фолезнь, а сознательная эксплуатация чужой фолезни.

— Наши священники не мошенники, — сказал Марко.

Керан посмотрел на него. Уши развернулись чуть в стороны в том жесте, который Марко уже знал: оценка, взвешивание.

— Возможно. Я дофускаю это. Возможно фольшинство искренне верят в то же, во что верит их фаства. Это делает ситуацию не лучше, а хуже. Ношенника можно разофлачить. Искренне уфеждённого — нет, потому что он не лжёт. Он ошифается, но ошифается всем своим существом.

Марко не знал, что сказать. Аргументы, которые работали в Венеции — величие собора Святого Марка, утешение молитвы, порядок, который вера вносила в мир, — здесь не имели почвы. Керан не отвергал Бога с яростью еретика или с равнодушием невежды. Он смотрел на веру так, как Марко смотрел бы на человека, который утверждает, что земля покоится на спинах трёх китов: с сочувствием и лёгким беспокойством.

— Вы когда-нибудь задумывались, — медленно произнёс Марко, — что можете ошибаться? Что есть вещи, которых ваш нос не чует и ваши глаза не видят?

Керан кивнул. Неожиданно серьёзно.

— Каждый день. Это основа нашего офразования — narshel-khrel, наука о границах знания. Ны учин детей, что существуют вещи, которых ны не знаен и, возножно, не ножен знать. — Он поднял палец с убранный когтем. — Но «я не знаю» — это честный ответ. А «невидиное существо создало мир, потому что я так чувствую» — это фодмена незнания выдункой. Мы фредпочитаем незнание выдунке.