— Насколько я могу видеть из окна — цел. Стоит в порту, на привязи. Они не тронули ни мачты, ни такелаж. Я вижу нашего святого Марка на корме.

— Хорошо. Если придётся уходить быстро...

— Капитан, — сказал Марко, — если придётся уходить быстро, мы не уйдём. Вы видели их корабли. Они быстрее, больше, и у них, судя по всему, есть те самые пушки, которую нам показали при первой встрече. Наш единственный вариант — договориться.

Лоренцо долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, неохотно.

— Договаривайся. Но если что-то пойдёт не так — я хочу знать первым, а не когда будет уже поздно. Первым.

— Будете знать.

На четвёртый день вместо Тиссы пришёл кто-то другой.

Пятнистый, среднего роста, с короткой золотисто-серой шерстью и зелёными глазами, которые смотрели так, словно видели сквозь кожу. Он вошёл в комнату один, без охраны и сел в кресло напротив, положив на колени плоский блокнот размером с книгу. Некоторое время он молчал, просто глядя на Марко. Уши его были неподвижны и направлены чуть вперёд. Хвост лежал вдоль бедра, расслабленный.

Латынь у него была заметно лучше, чем у Тиссы: плавная, с уверенными построениями, хотя те же «м» и «б» давались ему не легче, создавая тот же акцент, который Марко уже окрестил про себя "кошачьим"

— Salve. Я sharr-gorn-an. — Он помолчал, подбирая слово. — Оценщик. Я изучаю зрелость нышления. Ное иня — Керан. Керан Дашена-гарн Арла-кхрел-нарш. Ноя должность — sharr-gorn-an. Это одно и то же лицо, но разные роли. Ты понимаешь разницу?

— Понимаю. В Венеции тоже бывает, что один человек — и торговец, и сенатор, и отец.

Уши нарела чуть дёрнулись.

— Хорошо. Я фрилетел из Renel-ghrang-os, это недалеко отсюда, на островах. У нас там исследовательское фоселение. Неня попросили фрилететь, когда стало ясно, что вы здесь надолго.

— Прилететь? — Марко переспросил, думая, что ослышался.

— Да. На воздушном судне. Три часа фолета внесто дня на воде. — Нарел сказал это буднично, как венецианец сказал бы «приплыл на гондоле». — Но это не важно сейчас. Важно другое. Ты знаешь, зачем я здесь?

— Чтобы определить, опасны ли мы.

— Отчасти. Точнее: чтобы офределить, можно ли с вами заключать договоры, и будете ли вы их софлюдать. Это разные вещи.

В следующие дни Керан приходил каждый вечер. Он не задавал вопросов в лоб — вместо этого описывал ситуации, моральные дилеммы, конфликты, выборы, где не было правильного ответа. Марко отвечал, стараясь быть честным. Иногда нарел переспрашивал, уточнял, просил объяснить мотивацию. Иногда просто молчал и что-то отмечал на своём блокноте.

Один разговор врезался в память.

— Ты торговец, — сказал Керан. — Твой отец фродавал товары, которые фокупал дешевле. Если фокупатель не знал настоящую цену — это фроблема фокупателя, так?

— Это торговля, — ответил Марко. — Каждый должен знать цену тому, что покупает.

Нарел наклонил голову. Его хвост качнулся медленным, плавным движением, будто маятник.

— У нас есть слово для этого. Tsel-shlork. Наленькая ложь. Не обнан напряную, но сокрытие выгодной правды. Это не запрещено, но считается... невежливын.

— А прямая ложь?

Керан посмотрел на него с выражением, которое Марко начинал узнавать: спокойное превосходство, не презрительное, а скорее учительское.

— Почти невозможна у нас. — Он показал на свой нос. — Мы чувствуен запах. Страх, стыд, неуверенность, возфуждение — всё это имеет хинический след. Тело не умеет нолчать, когда разун лжёт. Людей расфознавать сложнее, но я учился этону. Ты, к фримеру, сейчас фахнешь тревогой, люфофытством и чем-то, что я читаю как надежду. Ты надеешься, что я сочту тефя достойнын доверия.

Марко ощутил неприятный укол — словно его раздели и осмотрели при свете дня.

— Да. Надеюсь. Потому что говорю правду.

— Я знаю, — сказал Керан. И в его голосе Марко не услышал ни капли сомнения.

На восьмой день Керан пришёл раньше обычного. Сел, положил блокнот на стол и помолчал. Потом сказал:

— Я закончил оценку. Хочешь знать результат?

— Да.

— Твой sharr-gorn — девять. Фо нашей шкале. Девять из двадцати четырёх.

Марко ничего не понял, и это, видимо, отразилось на его лице, потому что Керан продолжил:

— Sharr-gorn — это не ум. Не образование. Не знание. Это... — он поискал латинское слово, — зрелость. Спософность заключать договоры и софлюдать их. Контроль над софственными форывами. Умение фредвидеть, как твои действия фовлияют на других, и готовность нести за это ответственность. Девятка фо нашей шкале — это norath, фервый уровень фолной договоросфософности. У нас это форог, фосле которого тефя признают взрослын. Юридически. Ниже девятки — ты рефёнок, за тебя отвечает семья. Выше — ты отвечаешь за сефя сан.

— И девять — это... хорошо?

— Для khono — на удивление высокий уровень. — И тут Керан сделал то, что Марко уже слышал от Тиссы: мурлыкнул, коротко, сухо, одними нижними голосовыми связками. Смех. — Достаточно, чтобы тефя можно фыло выпустить погулять по улице фез фриснотра взрослых. В теории.

Марко открыл рот. Закрыл.

Он не мог решить, похвалили его или оскорбили. Нарел назвал его зрелость достаточной для совершеннолетия — но сказал это тоном, каким говорят о способном ребёнке. И это «для человека» повисло в воздухе, как вежливая оговорка, за которой пряталось нечто большее.

— С кем ты меня сравниваешь?

Керан посмотрел на него. Уши его слегка развернулись в стороны — то ли удивление, то ли оценка вопроса.

— Хороший вопрос. — Он откинулся в кресле, и хвост его лёг ровнее — Марко уже замечал, что это означает готовность к длинному разговору. — С другими khono. Ты не фервый человек, которого я оценивал.

— Что?

— Фосле софытий на Rai-nel... — Он остановился на середине фразы — ты знаешь, что такое Rai-nel? Остров двух берегов. Тот, где двадцать сень лет назад ваши... фредшественники нафали на наше фоселение.

— Я знаю, что случилось, — медленно сказал он. — Не всё. Но знаю.

Керан кивнул.

— Когда ваши корафли ушли, фосле... — он поискал дипломатичное выражение и не нашёл, — фосле резни, на острове остались люди. Часть — раненые. Часть — те, кто фытался сфежать в джунгли, когда всё фошло не так. Часть — те, о ком фросто зафыли в сфешке отстуфления.

Он говорил ровно, без эмоций, но хвост его чуть подёргивался на кончике — мелкое, почти незаметное движение.

— Фервые дни фоисковые отряды фыли заняты другин. Искали наших. Фрофавших шарренов, раненых, тех, кто усфел сфежать из деревни. Когда кому-то фришла в голову идея, что стоит фоискать и живых людей... — Керан качнул головой, — их осталось ненного. Двадцать три, если фыть точнын.

Марко молчал.

— Судить их фыло невозможно. Форнально, фо нашему закону, нужно доказать, что именно этот конкретный человек совершил конкретное действие. Мы не судим груффу за фрестуфление одного, это был бы narsh-sharr — суд фо родовону фризнаку, это зафрещено. А доказать индивидуальную вину... — Керан развёл лапами, жест, который выглядел почти человеческим. — Кто из двадцати трех грязных, испуганных, фолуживых людей срезал шкуры? Кто уфивал? Кто фросто стоял рядон? Никто не ног этого установить. Сани они, конечно, отрицали всё.