Венеция, осень 1518 года

Антонио Гримани не верил в демонов.

Он верил в цифры. В контракты, заверенные печатями. В золото, которое можно взвесить, и в перец, который можно понюхать. За пятьдесят четыре года жизни он научился отличать правду от выдумки по одному простому признаку: правда приносила прибыль, а выдумка — только расходы.

Сейчас перед ним лежала стопка бумаг, которые стоили ему три тысячи дукатов. Копии испанских донесений, выкраденные из архивов Севильи. Обрывки корабельных журналов. Показания моряков, записанные в тавернах от Лиссабона до Неаполя. И письмо от агента в Кадисе, из-за которого Антонио не спал уже третью ночь.

«Нашёл живого. Хуан Родриго де Сантильяна, бывший канонир с "Санта-Марии де ла Виктория". Участвовал в экспедиции Охеды, 1493 год. Готов говорить за деньги. Много пьёт. Живёт в страхе перед инквизицией. Испанцы не хотят, чтобы кто-то знал правду.»

Правду.

Антонио откинулся в кресле и посмотрел на карту, занимавшую половину стены кабинета. Средиземное море, исчерченное торговыми путями Венеции. Красное море и путь в Индию — путь, который португальцы украли у них двадцать лет назад. И там, на западе, за краем пергамента — пустота. Terra incognita. Terra Diabolica. Земля, которой то ли не существовало вовсе, то ли на ней жили демоны.

Но она существовала. И на ней жили не демоны.

Хуан Родриго де Сантильяна прибыл в Венецию в начале декабря, когда первые туманы поползли с лагуны. Антонио принял его не в палаццо, слишком там много глаз и ушей, а в небольшом доме на Джудекке, который использовал для деликатных встреч.

Испанец оказался именно таким, как описывал агент: сломленный человек лет сорока пяти, с трясущимися руками и взглядом загнанной собаки. Когда-то, судя по ширине плеч, он был силён. Теперь от него пахло дешёвым вином и страхом.

— Вы обещали безопасность, — сказал он вместо приветствия.

— Вы в Венеции, — ответил Антонио. — Здесь у испанской инквизиции нет власти.

— У неё везде есть власть.

Антонио жестом указал на кресло и налил гостю вина — хорошего, не того пойла, к которому тот привык. Сантильяна сел, но пить не стал. Только смотрел на Антонио с какой-то мрачной надеждой.

— Расскажите мне, что случилось в девяносто третьем году, — сказал Антонио. — Всё. С самого начала.

— Зачем вам? — В голосе испанца скользнула подозрительность. — Если хотите туда плыть — не надо. Поверьте мне, синьор. Не надо.

— Я хочу знать правду. А потом приму решение.

Сантильяна помолчал, глядя в кубок. Потом залпом выпил вино и поставил кубок на стол.

— Правду, — повторил он с горькой усмешкой. — Правда в том, что мы... — он осёкся, потянулся к кубку, залпом осушил его. — Правда в том, что мы заслужили то, что с нами случилось.

Он говорил долго. Иногда останавливался, наливал себе ещё вина, и руки его дрожали всё сильнее. Антонио слушал, не перебивая, и записывал.

Семнадцать кораблей вышли из Кадиса осенью 1493 года. Тысяча двести человек: солдаты, священники, поселенцы, ремесленники. Вёл их Алонсо де Охеда — человек, которому королева доверила завоевание новых земель для короны и для Христа. Колумб тоже плыл с ними — как навигатор, как человек, который уже был там и вернулся живым.

— Колумб говорил, что с ними можно договориться, — Сантильяна криво усмехнулся. — Что они разумные, что у них города. Охеда слушал и кивал. А потом сказал священникам, что это демоны в обличье зверей, и что мы несём им крест или меч.

Флот отклонился к югу от курса Колумба — то ли шторм, то ли Охеда искал место подальше от того города, где Колумб встретил сопротивление. Они нашли остров. Колумб хотел назвать его Эспаньола, но у существ было своё название.

— Рай-нел, — произнёс Сантильяна. — Так они его называли. Красивое место. Зелёные холмы, чистые реки. И деревня на берегу — домов десять всего.

— Деревня?

— Маленькая. Не город, просто поселение. Рыбаки и охотники. Может, три десятка... существ. Разных — одни крупнее, пятнистые; другие мелкие, серые, с кисточками на ушах. — Он помолчал. — Мирные. Когда Охеда высадился с полусотней солдат и объявил землю владением Испании — они не испугались. Они смеялись.

Антонио подался вперёд.

— Смеялись?

— Одна из них — мелкая, серая — подошла к Охеде и спросила что-то на их языке. Потом на латыни. Представляете? Тварь из-за океана, а говорит на латыни лучше нашего капеллана. — Сантильяна налил себе ещё вина. — Она сказала: «Мы не дикари. Вы нашли эту землю. Мы живём здесь девять тысяч лет».

Девять тысяч лет. Антонио отметил это про себя. Цивилизация древнее Рима. Древнее Египта.

— Охеда пришёл в ярость. Потребовал, чтобы они преклонили колени перед крестом. Они снова засмеялись. Тогда... — Сантильяна замолчал.

— Что тогда?

— Одна из них — старая, седая — предложила нам еду. Спросила, голодны ли мы. — Голос испанца стал глухим. — А Охеда приказал разбить лагерь и сказал, что завтра покажет им, что значит Испания.

Антонио ждал. Он уже понимал, куда идёт этот рассказ, и ему не нравилось направление.

— На следующий день Охеда повёл в деревню триста человек. Окружили её на рассвете. — Сантильяна смотрел в кубок. — Они даже не сопротивлялись толком. Тридцать безоружных против трёхсот солдат с мечами и аркебузами. Одиннадцать убили на месте. Восьмерых ранили и связали. Пятерых детёнышей посадили в клетки.

— Детёнышей?

— Маленьких. — Сантильяна поднял руку, показывая высоту. — Вот такие. Пищали, царапались. Охеда сказал, что отвезёт их королеве как диковинку.

Антонио молчал. Он был венецианцем и повидал немало жестокости — работорговля, пытки, казни. Но что-то в этом рассказе...

— А потом солдаты начали снимать шкуры, — продолжал Сантильяна. Его голос стал совсем тихим. — С мёртвых. «Хороший мех», говорили. «В Севилье за такое дадут целое состояние». Повесили сушиться на верёвках, как бельё.

Антонио почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди. Не отвращение — он был выше таких эмоций. Понимание. Эти существа разумны. Они говорят на латыни. И испанцы содрали с них шкуры.

— В одной из клеток сидел детёныш, — голос Сантильяны упал до шёпота. — Серый, маленький. Смотрел на верёвку, где висела шкура. Не плакал, не кричал. Просто смотрел.

Повисла тишина. За окном шумела венецианская ночь, где-то пели гондольеры, плескалась вода в канале. Мирные звуки мирного города.

— Колумб пытался остановить это, — продолжил Сантильяна. — Кричал на Охеду, требовал отпустить пленных. Охеда велел ему заткнуться, если не хочет присоединиться к еретикам.

— А потом?

— Потом пришли другие.

Сантильяна снова потянулся к вину, но графин был пуст. Антонио молча налил ему из другого — покрепче.

— На закате. Мы их не видели, не слышали — просто вдруг они появились. Восемь... нет, не тех, что в деревне. Других. Огромных, в два человеческих роста, полосатых. — Он сделал большой глоток. — С оружием. Не мечи, не луки — что-то... я не знаю, как описать. Трубки. Они держали их как аркебузы, но у них не было ни фитилей, ни пороха.

— Что произошло?

— Сначала они стреляли чем-то... не смертельным. Люди падали, но не умирали. Просто не могли встать. Мы думали — может, это какое-то колдовство, может, они хотят взять нас живыми. — Сантильяна допил вино. — А потом один из них — вожак, наверное, самый большой — увидел шкуры на верёвке.

Антонио ждал.

— И детёнышей в клетках.

Испанец поставил кубок на стол. Руки его больше не дрожали — они окаменели.

— Он застыл как будто... А потом они все — изменились. Как будто одновременно стали... не знаю как описать. Более зверьми, но всё ещё разумными. И их глаза... — он сглотнул. — Я видел глаза хищника на охоте. Видел глаза убийцы перед дракой. Это было другое. Это была... ярость. Холодная, как лёд. Как будто они только что приняли решение.