Шестая застава — не самая дальняя. Так, серединка на половинку. Это нам рассказал старшина Шамхалов — тот, что подошёл в последний момент перед выездом. Не сказать, что он обрадовался неожиданному попутному грузу. Но и огорчился не очень. Мы для него вроде дополнительной тяжести. Вернее, для полуторки.

По путевому листу — тридцать восемь километров от Ленкорани. По времени — часа четыре. Всё потому, что дорога — дрянь, а грузовик надо бы списать давно, да замену никто не даёт. Вот и приходится ездить на этом недоразумении.

Мы не в претензии. Другого транспорта нет, а нам хоть на чём, а вперёд.

На привале старшина с водилой что-то начали изучать под капотом, а мы с Михаилом отошли в сторонку, полюбоваться горными видами.

— Расскажи, чисто для справки, как это удалось? — кивнул я на машину. — Дело сделано, теперь ведь можно? Сам говорил, что тут бумажка — самое главное. А ты телеграмм секретных не отправлял, и местные должны бы проверить наверху, что за хрен прибыл.

— Я же сказал: надо знать, как работа устроена. Привёз я с собой конверт с печатями, на котором написано: «Начальнику Ленкоранского погранотряда лично в руки». А внутри приказ: обеспечить переход двух человек, в официальных документах не фиксировать. Такое редко делали, но кому надо, тот знает. Вот и всё. Не переживай, Лёня, нам предстоит незабываемое путешествие.

— С нетерпением буду ждать, когда оно закончится. Знаешь, я чувствую себя бумажкой, которую спустили в унитаз. Лечу по канализации и не могу остановиться. Только знаю, что впереди здоровенная куча дерьма.

— Так у нас вся жизнь такая. Просто иногда кажется, что можно повернуть. Уныние, Лёня — смертный грех, как учит нас церковь.

— Я агностик, мне попы не указ.

— Ого, какие слова в ход пошли, — усмехнулся Михаил. — Не ожидал.

— Чтоб ты знал, на зоне и не такое иной раз выучишь.

Командовал шестой заставой младший лейтенант Боряков — не то мордвин, не то татарин. Лицом вроде русский, но говорил с мягким акцентом. К нашему появлению он отнёсся как к неприятному сюрпризу. Предупредить его не могли — рация сдохла, а чинить её никто не берётся. Замену тоже не дали, посоветовали потерпеть немного.

Мне их проблемы побоку, но захотелось облегчённо вздохнуть: даже если нас разоблачат на днях, то к тому времени, когда сюда кто-нибудь приедет, о нашем существовании точно забудут.

— Что же, товарищи, — Боряков аккуратно спрятал приказ из погранотряда в планшет, — пока располагайтесь в Ленинской комнате, пообедаете, а я за проводником пошлю.

Громкое название Ленинской комнаты таило за собой помещение площадью метров двадцать с одиноким столом и полутора десятками табуреток. Ну, и стандартный иконостас на стене в виде святой троицы основоположников и примкнувшего к ним вождя народов, а также унылого Дзержинского и важного Берии. Чуть в сторонке висел портретик генерал-лейтенанта с таким преданным выражением лица, что становилось заранее жаль его подчинённых. Такие о потерях не думают, исключительно о рапорте наверх. Наверное, начальник всех пограничников.

На столе ещё лежали подшивки «Правды» и «Красной звезды», их сопровождавший нас солдат быстро сгрузил на табурет в углу, под картой, на которой кто-то попытался изобразить участок границы заставы. Я только глянул на схему и отвернулся: где-то там и мы пойдём, но сейчас разницы нет.

Мы сели и начали ждать. Обед — дело хорошее. Понятно: тут с разносолами совсем беда — едят, что придётся. Но я, к примеру, без фуагра могу выдержать довольно продолжительное время. Пятый год уже терплю, ничего, даже не чувствую себя хуже. Вот такая у меня сила воли.

От остальной казармы нас отделяла тонюсенькая фанерная стеночка, за которой постоянно кто-то шоркался, так что мы, не сговариваясь, просто молчали, вытянув ноги к буржуйке.

Боряков нас, кстати, держит за очень высокое начальство: перед тем как войти, потоптался у двери и осторожно постучал. Вошёл и сразу козырнул.

— Товарищ… — тут он замялся, не зная, как обратиться к Михаилу, — сейчас сюда обед принесут. Потом организуем отдых. Проводника доставят… к вечеру, скорее всего.

— Ты, лейтенант, выдохни пока, — устало сказал напарник. — Мы тут люди неофициальные, так что на нас сильно не оглядывайся, занимайся своими делами. За заботу — отдельная благодарность.

— Разрешите идти? — спросил Боряков.

— Давай, только не строевым, — буркнул Миша. — Скажи там своим, пусть чаю принесут побольше.

Проводник прибыл к вечеру, уже почти стемнело. Сначала в Ленинскую комнату вошёл старшина. Мы как раз встали после попытки выспаться впрок и сели пить чай. Шамхалов прокашлялся в кулак и сказал:

— Приятного аппетита. Вот, знакомьтесь, Пейраз. Наш, местный, талыш, — он посторонился, и вперёд шагнул усач лет сорока, носатый, большие карие глаза чуть навыкате. Одет в ватный халат и папаху, на ногах войлочные сапоги. Чем талыши от азербайджанцев отличаются — не знаю. Как по мне, ничем. Но если им это важно, пусть будет так.

— Салам алейкум, — сказал проводник.

— Ваалейкум ассалам, — поздоровался Михаил. — Проходите, садитесь, угощайтесь чаем.

— Пойду я, — отказался от угощения старшина. — Дальше вы сами.

Пейраз сел к столу, и Михаил налил ему чай в жестяную кружку. Проводник отхлебнул, как мне показалось, для порядку, и отставил угощение в сторону.

Я уже подготовился к длинной беседе, обсуждению урожая в прошлом году и видов на приплод овец осенью, но талыш удивил:

— Я вас на та сторона проведу. Куда надо?

— Тегеран, — спокойно, будто обсуждал покупку кебаба в закусочной, ответил Миша.

— Туда не могу. Ардебиль ходим, там родня есть, по жена. Он ведёт дальше.

— Ты уверен, что он сделает?

И снова я удивился — вместо вскакивания и воплей с ударами кулаком в грудь Пейраз просто сказал:

— Да. Обещаю. Хочешь, Коран клянусь?

— Не надо, — отмахнулся Миша. — Где ты сейчас муллу найдёшь, чтобы тот подтвердил твою клятву? Сколько возьмёшь за всё?

— Две тысяча рубль.

За такие деньги работяга в Москве будет вкалывать целый год. А этот носатый просит их за пару ночей в горах. Но нам не жалко.

— Хорошо, — медленно кивнул Михаил. — Это уже с родственником?

— Да. Я с она сам говорю.

— Мы согласны. Плачу сейчас половину, остальное — в Ардебиле.

— Теперь иди со мной. Выходим дорога рано утро. Одежда дам, осёл дам. Готов?

Идти пришлось пешком. Недалеко, километров пять. Чемоданы мы перевязали верёвками и потащили на спинах. Проводник шёл впереди и подсвечивал дорогу какой-то коптилкой. Света она давала примерно ни хрена. Пару раз споткнувшись, Миша достал фонарик, включил, и отдал Пейразу.

Дело сразу пошло скорее. Добрались мы до точки за час, даже запыхались не сильно. Не дошли мы метров десять до ограды, как из-под забора начала брехать мелкая шавка. Недолго, тявкнула раз пять и заткнулась. В окнах мелькнул тусклый свет керосиновой лампы, и на порог выскочила женщина. В темноте не разобрать ни возраста, ни даже фигуры. Только по голосу и понял. Пейраз что-то сказал ей, судя по всему, какие-то ценные указания раздавал. Дама скрылась в доме, а потом и мы вошли следом за проводником.

— Отдыхаем сейчас немного. Рано встаём, одеваться. Твой вещи горы нельзя ходить.

Собственно, на этом всё и закончилось. Хозяин показал нам на деревянные топчаны и ушёл, даже не дожидаясь, когда мы уляжемся.

Я после всех приключений прошлых дней отрубился почти сразу. А ведь сегодня снова пытался выспаться впрок. Жаль, не получилось.

Разбудил нас Пейраз совсем рано. На улице точно темень ещё была. Налил нам чаю, дал по лепёшке, на том и закончили. Хорошо, лаваши свежие, годится.

Одежду он нам дал примерно такую же, что носил и сам: войлочные сапоги, ватные штаны, стёганый халат, папаху. Я одевался и старался не думать, кто эту шапку таскал на своей голове до меня. Сейчас не до красоты. Надеюсь, нам не придётся карабкаться на перевалы высотой три километра и лезть через снежные завалы.