Он поправил шапку, сдвинув её на затылок, и я увидел, что фраерок совсем не старый, лет сорок, не больше.

Мы сели на заднее сиденье, над которым даже имелся небольшой навес. Хотя сегодня он без надобности: лёгкий морозец есть, но ветра почти нет и небо ясное. Чемоданы поставили в ногах. Извозчик дёрнул поводья, лениво прикрикнув на лошадь. Та сразу отомстила, шумно выпустив газы, и неспешно пошла вперёд.

Вёз нас мужик по каким-то древним улочкам. Дома большей частью старые, этажа три-четыре, ничем не запоминающиеся. А потом вдруг выехал на большую и широкую. Экскурсия в программу не входила, а потому все молчали.

Минут через двадцать мы оказались на совсем уж запущенной улице. Довольно крутой и извилистый спуск с обеих сторон был застроен знавшими лучшие времена двухэтажными зданиями с облупленными фасадами и балконами с ржавыми перилами.

— Что-то на центр не очень похоже, — пробормотал я.

— Вон, на Нижней станции на фуникулёр сядешь, через пять минут на Владимирской горке, — махнул извозчик кнутовищем куда-то вправо. — Самый что ни есть центр, с гарантией.

Метров через пятьдесят он остановил лошадь, спрыгнул на землю, и закричал:

— Манечка!

Вскоре из двора вышла блондинка лет пятидесяти, в домашних тапках и накинутом на плечи ватнике.

— Чого крычиш, Вовчик? — спросила она, прищурив глаза.

— Вот, жильцов тебе привёз, у флигель.

— Тю, чорт! Чого крычиш на всю вулицю? Ну, ппишлы, покажу.

Мы уже слезли с повозки, а потому не отстали от довольно проворной дамы, которая почти побежала во двор.

— Тут постийте, я за ключами пиду.

Да уж, не хоромы. Возле входа по стене трещина, и не свежая, окна старые, поеденные жучком, черепица на крыше щербатая. Стёкла местами надколотые или собраны из половинок.

— Пробачайте, трохы не прыбрано, — хозяйка успела переобуться и, отперев замок, любезно распахнула дверь. — Цэ я быстро зроблю. От вам тры комнаты, правда, дальня запэрта, там вещи всяки, но остальни дви в вашому роспоряжении. Вода е, отопление пичное. Дров хватэ, не замэрзнэтэ, покажу де брать. А от и ватерклозет, — она с гордостью показала на дверь. — Тут Гробинський жыв, коммерсант, обустроив всэ як надо.

Мы подумали и согласились. Если вдруг получится найти получше, переедем. Тем более, что Манечка сама вызвалась носить нам свежее молоко и творог.

Уже и по рукам ударили, и заплатили вперёд за две недели, как Михаил, что-то вспомнив, вышел из двора на улицу. Вернулся он быстро.

— Послушайте, Мария… — он замялся, потому что отчества та не сказала.

— Та просто называйтэ, я не прывыкша, — махнула та рукой.

— Вы же здесь давно живёте?

— Та скикы помню сэбэ. Андреевский спуск, тринадцать, з рождения мий адрес.

— Это же здесь Булгаков жил?

— Венеролог? Миша? Да, — ответила она, отжимая тряпку.

Музеев в Киеве много. Каких угодно. А вот художественных три штуки. Самый главный — Киевский государственный музей украинского искусства на улице Кирова. Местная Третьяковка. Здоровенное здание с портиком, колоннами и прочими причиндалами. Естественно, мы туда сходили. Для общего развития. Богатейшая коллекция, спору нет. Даже если отбросить творения местных художников, в остатке огромное количество бесценных экспонатов. Да там одно собрание икон любого клюквенника до пяти инфарктов сразу доведёт.

Но соваться сюда вдвоём нет никакого смысла. Здесь явно не сонный сторож, а несколько охранников. Шанс есть исключительно с поддержкой изнутри. Даже искать не буду. Оно мне надо? В нашем списке этот объект отсутствует, и слава богу.

Два оставшихся — Киевский музей русского искусства и Музей Ханенко находятся на одной улице! Кем был Чудновский, не знаю, но она его имени. С точки зрения проникновения и ухода на первый взгляд — кошмар. На все остальные — тоже. Русское искусство ещё и обнесено по периметру решётчатой оградой, довольно высокой, что значит дополнительное время на её преодоление.

Только и счастья, что парк через дорогу, из которого можно вести наблюдение. Летом, когда зелени много, это устроить легче, но посмотрим, что тут с освещением.

— Ну, что скажешь? — спросил Михаил, когда мы прошлись по этой самой улице Чудновского.

— Глаза боятся, руки делают, — попытался пошутить я. — Вижу помехи — забор, движение по улице. Но спешить некуда. Надо заходить и всё осматривать.

Три дня я бродил мимо музеев, кружа вокруг них по улицам и пытаясь понять, как туда лучше зайти, а потом выйти. Второе, естественно, важнее.

В отличие от Минска, здесь всё ещё витал дух богатства, жившего на этих улицах. Строили на совесть. Никаких сарайчиков и заборов, держащихся на соплях. И не только с фасада. Во дворах даже будки дворников поражали основательностью стен.

Много времени я посвятил парку, который отделял от дороги почти двухметровый крутой склон. Почему-то мне казалось это важным, я наносил на карту города чёрточки, обозначавшие ступеньки, и считал лавочки. С утра до вечера здесь гуляли десятки студентов, так что примелькаться я не боялся. Кроме того, аллейка вдоль улицы освещалась крайне плохо, почти никак. Три фонаря на квартал не в счёт. Плюсик для Михаила, который придёт сюда поздно вечером.

Нормальный путь отхода я видел только один — мимо главного корпуса университета. Если пройти через парк на Владимирскую, то упираешься в красный фасад, справа и слева от которого есть ворота. Держат их закрытыми, но перед походом, на всякий случай, я их открою, и тогда можно пробраться к ещё одному парку.

Убегать дворами на Пушкинскую? Самый очевидный вариант, я видел пару мест, где получится пройти, но в случае чего пойдут нас искать именно там.

Наконец, я собрался с духом и пошёл внутрь. Сначала в музей русского искусства — просто он ближе, если идти от Верхней станции фуникулёра.

Жил промышленник Терещенко, в чьём доме организовали музей, ни в чём себе не отказывая. Огромный особняк в центре города, в нём прислуги, наверное, десятка три держали. Нет ни сантиметра поверхности, о котором можно сказать «а вот здесь сэкономить пытались». Хорошую жизнь прожил, ничего не скажешь.

Первый этаж — как обычно, мечи, сабли, горшки, пояса и кресла. Ну и гобеленов до кучи. Я прошёлся по залам, больше высматривая дверь служебного хода. Не на что мне тут глазеть.

Возможностей для входа пока две. И со двора к ним в темноте просто подойти, там довольно глухие закутки. Освещены, но недостаточно. Пока буду держать их в уме.

Второй этаж — сплошь картины. Старые, новые, на любой вкус. Разбиты по залам, типа здесь Западная Европа, а там — Россия, девятнадцатый век. Пусть Михаил ходит и высматривает, что где висит. Мне голову только этим осталось забивать.

На третий этаж, к запасникам, пройти с наскоку не удалось. Стоило мне направиться к лестнице, кто-то прокряхтел у меня за спиной: «Товарищ, туда нельзя! Это служебная лестница!». Только что ведь не было никого! Прошаркала мимо меня старушка-смотрительница, села на стул, достала из узелка вязание — и всё. Засела надолго. И что её сюда понесло? Сидят они не в каждом зале, одна бабуля на два, а то и три помещения.

Я даже подумал, что если бы нам сделали заказ на одну картину, совершенно спокойно можно провернуть это и днём. Навык освобождения от рамы и подрамника у нас имеется, уложились бы в пять минут. Только вот у нас не одно полотно, а штук шесть в планах, и никто не даст нам это сделать.

С Мишей мы почти не виделись. Его время ночь, моё — день. Уж не знаю, о чём думала Манечка, глядя на наш посменный отдых, но молчала, ничего не спрашивала. Наверное, давно усвоила, что лишнее любопытство до добра не приведёт. И в вещах не рылась — все незаметные меточки, которые я оставлял, когда мы уходили вдвоем, никто не трогал. А если приплюсовать свежее молоко и творог к завтраку, то она у нас вообще — золото, а не хозяйка.