Я просыпаюсь среди ночи и смотрю на Алису, ее лицо расслаблено, дыхание ровное, и, казалось бы, я должен чувствовать умиротворение, но вместо этого в моей груди разливается ледяной ужас, потому что я понимаю: я не знаю, о чем она думает, когда лежит рядом со мной, я не знаю, о ком она вспоминает перед сном, я не знаю, представляет ли она чужие руки на своей коже, когда я прикасаюсь к ней.

Днем, когда я сижу на работе, я ловлю себя на том, что не могу сосредоточиться, что не могу выкинуть ее из головы, потому что мне кажется, что в эту самую секунду, пока я отвечаю на письма, пока подписываю документы, пока разговариваю с коллегами, она находится рядом с кем-то другим, улыбается ему, касается его руки, смеется над его словами.

Я ненавижу эти мысли.

Я не хочу верить.

Я отказываюсь принимать правду.

Но я вижу.

Я чувствую.

И самое страшное — я не могу ничего доказать.

Мне практически не к чему придраться. Она ведет себя так, будто ничего не изменилось. Она не исчезает из дома без объяснений, не пропадает на целые вечера, не уходит от разговоров. Она отвечает на мои вопросы, улыбается мне, целует меня, занимается со мной любовью, но даже в этом есть что-то другое.

Раньше я был уверен, что она принадлежит мне целиком. Теперь у меня появляется стойкое ощущение, что я делю ее с кем-то другим.

И эта мысль разрушает меня.

Я больше не могу делать вид, что ничего не происходит, больше не могу убеждать себя, что все это лишь плод моего воображения, больше не могу закрывать глаза на очевидное, потому что вся моя сущность уже кричит мне о том, что я теряю ее, что, несмотря на все усилия, несмотря на мое желание удержать ее, несмотря на то, что я вложил в этот брак всего себя, я могу остаться один.

Я чувствую, как в груди поднимается что-то дикое, темное, липкое, как этот яд разливается по венам, как ревность, сжигающая меня изнутри, превращается в ярость, но не ту, что вырывается наружу криками и скандалами, а ту, что давит на грудь, сжимает виски, заставляет молчать и смотреть.

И однажды, в какой-то момент, когда я уже не жду ответа, когда мне кажется, что я просто обречен на это неведение, я вижу доказательство.

Это почти нелепая случайность.

Она выходит из ванной, волосы слегка влажные, телефон в руке, пальцы все еще скользят по экрану, и когда я прохожу мимо, я успеваю заметить всего одну строчку, всего одно слово, которое переворачивает все внутри меня.

«Сегодня?»

Одно слово.

Оно может значить что угодно, но я знаю, что оно значит.

Я замираю.

Она поднимает голову и встречается со мной взглядом.

И я вижу ее страх.

Я вижу, как она понимает, что я видел.

Я вижу, как ее пальцы сжимают телефон крепче.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, которые кажутся вечностью.

Я хочу спросить ее прямо, хочу сорваться, хочу бросить в лицо обвинение, хочу услышать признание, но…

Я молчу.

Потому что если я скажу что-то сейчас, я должен буду признать, что сам не лучше.

Я должен буду признать, что, возможно, это моя вина.

Поэтому я просто отворачиваюсь.

И ухожу.

Но теперь я знаю правду.

И эта правда убивает меня.

Алиса

Я чувствую, что что-то меняется внутри меня, и это чувство не приходит резко, оно не обрушивается внезапным осознанием, не пронзает меня, как молния, не переворачивает мою жизнь за одну ночь. Оно растет медленно, настойчиво, пробирается сквозь кожу, проникает в кровь, заполняет грудную клетку, но я слишком долго делаю вид, что его нет, что его можно проигнорировать, что оно не такое сильное, чтобы заставить меня что-то решать.

Но однажды я понимаю, что так больше нельзя.

Я не могу продолжать жить между двумя мирами, не могу просыпаться утром в одной жизни, а засыпать с мыслями о другой, не могу строить семью с Алексеем, а в то же время ловить себя на том, что каждый день жду сообщения от Никиты, не могу принимать цветы от мужа и улыбаться, когда думаю, что мог бы подарить мне другой мужчина.

Я чувствую, как во мне разрастается тревога, которая не дает наслаждаться ни этим вниманием, ни этой свободой, ни этим чувством новизны, которое вначале так захватывало меня. Я чувствую, как испытываю вину, как раздражаюсь на себя, как пытаюсь найти оправдание своим поступкам, но в итоге прихожу к одной-единственной мысли, которая заставляет меня содрогнуться.

Я ничем не лучше Алексея.

Я стала тем, кого когда-то ненавидела.

И мне тошно от этого.

Поэтому я принимаю решение.

Я должна оборвать связь с Никитой.

Не потому, что меня кто-то разоблачил.

Не потому, что я боюсь быть пойманной.

Не потому, что меня вынуждают.

А потому что я больше не хочу так жить.

Я не пишу Никите сразу, не спешу говорить ему, что все кончено, не бросаю короткое и холодное сообщение, как могла бы, потому что чувствую, что так нельзя, потому что понимаю, что он не заслужил сухого «нам больше не стоит видеться», потому что знаю, что если хочу разорвать эту связь, я должна сделать это правильно.

Я думаю, что мне будет тяжело, что я испытаю сожаление, что внутри меня что-то надломится, но когда я смотрю на экран телефона, на наши недавние переписки, на его сообщения, полные легкого флирта, тонких намеков, предложений, я вдруг понимаю, что ничего не чувствую. Ни тоски, ни радости, ни страха.

Только усталость.

Эта игра, в которую я так рьяно бросилась, в которую нырнула с головой, которая будоражила, разжигала, пробуждала во мне женщину, которую я считала потерянной, теперь больше не приносит удовольствия.

Все, что она мне дает — это тревогу.

Я назначаю встречу, потому что знаю, что если просто перестану на него реагировать, он не оставит это просто так, будет писать, звонить, искать объяснения, а мне не нужны его вопросы, мне не нужны его эмоции, мне нужно закрыть эту историю раз и навсегда.

Я прихожу в кафе чуть раньше, заказываю кофе, ставлю чашку на стол, но не притрагиваюсь к ней, потому что в груди комок, потому что я чувствую напряжение в каждом мускуле, потому что мне некомфортно от того, что я вообще зашла так далеко.

Когда Никита входит, я сразу понимаю, что он ничего не подозревает.

Он идет ко мне уверенным шагом, улыбается, скользит взглядом по моему лицу, чуть наклоняет голову, оценивающе, но в этом жесте нет холодного расчета, в нем есть привычка, потому что он привык смотреть на женщин именно так, привык добиваться, привык к тому, что они тают под этим взглядом, что они сами делают шаг навстречу.

Но я не таю.

И я не сделаю шаг навстречу.

Он садится напротив, скользит пальцами по своей чашке, лениво наклоняется ко мне, чуть прищуривает глаза, ловит мое выражение, пытается понять, что изменилось, но пока не говорит ничего, будто дает мне возможность первой начать этот разговор.

— Нам не стоит больше встречаться, — я произношу это спокойно, без эмоций, без напряжения, но внутри меня буря, внутри меня что-то сжимается, внутри меня стучит одно единственное слово: «наконец-то».

Никита на секунду замирает, но потом выдыхает через нос, ухмыляется, чуть откидывается назад, скрещивает руки на груди, как будто пытается показать, что его это не задело, но я вижу, как на долю секунды его взгляд темнеет.

— Я так и думал, что это рано или поздно случится, — он говорит это с легкостью, но в голосе слышится разочарование.

Я киваю, потому что мне нечего возразить.

Я не говорю ему, что было приятно.

Я не говорю, что благодарна за этот опыт.

Я не говорю, что чувствую себя виноватой, потому что на самом деле не чувствую.

Я не испытываю ни стыда, ни сожаления, ни тоски.

Я чувствую только освобождение.

Алиса

Я ухожу из кафе быстрым шагом, не оглядываясь, не задерживаясь, не позволяя себе даже на секунду задуматься о том, правильно ли я поступила, потому что если начну думать, если позволю себе малейшее сомнение, то обязательно зацеплюсь за него, размотаю этот клубок, снова погружусь в бесконечные вопросы, снова начну искать оправдания, снова затяну то, что и так давно следовало закончить.