Вместе с тем конструкция права на публичное судебное разбирательство далека от идеала, она имеет отдельные изъяны, нуждающиеся в устранении. В первую очередь это касается неоднозначности целевых установок транспарентности; широкого употребления законодателем оценочных категорий, которые хотя и придают гибкость, а равно универсальность процессуальной форме, но и одновременно создают почву для несоразмерного применения ситуационного судейского усмотрения. В частности, ст. 10 ГПК РФ дает санкцию на проведение закрытых судебных заседаний при возникновении «иных обстоятельств, гласное обсуждение которых способно помешать правильному разбирательству дела». Следовательно, a priori всякое обращение в суд за защитой субъективных прав и законных интересов может сопровождаться отступлениями от принципа гласности, если будет на то ходатайство лица, участвующего в деле, и усмотрение судьи. При этом нельзя забывать о взаимосвязи ст. 10 и 182, 185 ГПК РФ, поскольку последние запрещают судам без согласия любых граждан, а не только участников судопроизводства, оглашать в зале судебного заседания их переписку, телеграфные сообщения, воспроизводить аудио- или видеозаписи.
Наиболее серьезные дефекты права на публичное судебное разбирательство по гражданским и административным делам присутствуют в области доступа к различным документам. Это особенно важно, ведь, как известно, чего нет в судебных документах, того не существует на свете (quod non est in actis non est in inundo). Согласно действующему процессуальному закону, а также инструкциям по делопроизводству вне зависимости от того, рассматривалось ли дело в закрытом или открытом заседании, лишь лица, участвующие в деле, вправе получить копии необходимых документов, притом что им вменяется в обязанность передавать представляемые письменные доказательства в ходе процесса не только суду, но и друг другу.
Все остальные субъекты процессуальных отношений и не только они (например, сторонние лица, считающие, что их права и законные интересы нарушены принятым по делу решением, средства массовой информации и др.) не обладают правомочием доступа к деловым бумагам и прежде всего к судебному решению.
Таким образом, действующий механизм процессуального регулирования конституирует ограниченный набор легальных приемов получения информации о функционировании органов правосудия для ограниченного круга участников цивилистического судопроизводства. Часть документов элиминирована из информационного пространства. Все это не может не вызывать справедливые нарекания Европейского Суда (постановление от 17 января 2008 г. «Бирюков против России» – Biryukov v. Russia);
б. Право на судебное разбирательство в разумный срок подверглось Европейским Судом наиболее доскональному анализу не столько из-за его прямого закрепления в ст. 6 международного договора, сколько по причине множества петиций, направляемых в транснациональный орган правосудия гражданами государств, входящих в Совет Европы. Поскольку Конвенция не имеет глоссария, страсбургские судьи выявили ряд взаимообусловленных критериев, на основе которых они оценивают разумность продолжительности судебного разбирательства по конкретному гражданскому делу: его сложность; поведение лиц, участвующих в деле, и властей (суда); существенность предмета судопроизводства для заинтересованного лица.
Чрезмерная продолжительность разбирательства дел, возникающих из цивилистических правоотношений, является одной из ключевых проблем отечественного судопроизводства. Однако при ее урегулировании нужно помнить, что нормы международного права не могут содержать каких-либо инструкций о точных законных либо судебных сроках, а Европейский Суд разумность последних не отождествляет с краткостью[27]. Государства самостоятельно и по собственной инициативе (proprio motu) определяют периоды времени рассмотрения судами спорных и бесспорных гражданских дел, что сопровождается строжайшей обязанностью их соблюдения. При этом почти все страны мира стоят или находились перед выбором: жертвовать «скоростью» правосудия ради качества правоприменительных актов, либо наоборот, и все же многим из них удалось найти «золотую середину»[28].
Все эти обстоятельства не учитывались в полной мере при модернизации отечественного цивилистического процессуального законодательства. Несмотря на то что в новых экономических условиях количество обращений граждан и организаций за судебной защитой прав и законных интересов резко возросло, спровоцировав увеличение объема нерегулируемой нагрузки судей, общие сроки судебного производства изменились мало. При таком подходе трудно было не ожидать роста числа гражданских и административных дел, рассмотренных с формальным и фактическим нарушением процессуальных сроков, и, как следствие, – жалоб, адресуемых соотечественниками в Европейский Суд;
в. Право на равные процессуальные возможности при рассмотрении гражданских дел, как и все последующие гарантии, уяснено страсбургскими судьями из содержания международной нормы и раскрывается через наделение сторон равными процессуальными правами и обязанностями, то есть речь идет об эквиваленте принципа равноправия. Сентенция данного права – «справедливое равновесие между истцом и ответчиком, каждому из которых должна быть предоставлена разумная возможность представлять свое дело в условиях, которые не ставят его в существенно невыгодное положение по сравнению с оппонентом» (постановление от 18 февраля 1997 г. «Нидерёст-Хубер против Швейцарии» – Niderӧst-Huber v. Switzerland).
Это означает, что региональный международный договор не настаивает на конкретике национальной модели правосудия по гражданским делам. Модель может быть любой – состязательной, следственной или смешанной, лишь бы государство-член Совета Европы создавало для лиц, участвующих в деле, прежде всего сторон, равные процессуальные права и обязанности, ручалось за их нерознящуюся практическую реализацию. Отсюда нельзя согласиться с теми правоведами, которые полагают, что исходя из конвенционных положений принцип состязательности во многом совпадает с началом равных процессуальных возможностей[29]. Скорее, для страсбургских судей названные категории соотносятся как средство и цель, ибо с помощью правильной комбинации состязательно-диспозитивных приемов ведения гражданского судопроизводства можно достичь соразмерности и паритета юридических потенциалов, примерно одинаковой осведомленности тяжущихся о доказательственных материалах.
К сожалению, пока российская гражданская процессуальная теория и практика большее внимание уделяют различным моделям правосудия, нежели процессуальному равноправию, хотя в дореволюционной специализированной литературе акцентировалась самодостаточность названного принципа, гласящего: суд не вправе постановить акт, не выслушав объяснений другой стороны (audiatur et altera pars); истцу не дозволено то, что не дозволено ответчику (non debet actori licere, quod reo non permittitur)[30]. В связи с этим отчасти установка ст. 12 ГПК РФ (так же, как и ст. 14 КАС РФ) – правосудие по гражданским делам осуществляется на основе равноправия – декларативна, в отличие от ст. 8 АПК РФ, которая не только провозглашает равноправие сторон, но и дает его дескрипцию, пригодную для совершенствования гражданского процессуального закона.
Начало юридического, но не фактического равноправия, материализуемое в цивилистическом судопроизводстве, предполагает наряду с предоставлением сторонам равных возможностей по пользованию правами состязательного и диспозитивного толка, также возложение на них сходных обязанностей, невыполнение которых вызывает пропорциональное применение позитивной либо негативной ответственности. Однако триаду «право – обязанность – ответственность» нельзя трактовать через уравниловку, поскольку из принципа равноправия вовсе не проистекает полная идентичность процессуальных правомочий или долженствований, соприкасающихся с применением явных и латентных санкций. Характер объединяющего стороны правоотношения не делает их «процессуальными близнецами», ведь наличествующий между ними конфликт интересов предопределяет противоположность юридических взглядов на одну и ту же фактическую ситуацию, а, стало быть, нюансы содержания процессуальных прав и обязанностей, а также их реализации.
