Улыбка исчезла с её лица.

— Я здесь из-за этих страшных убийств, о которых мы вчера писали.

— Конечно, убийства! — вспылил Варотто и хлопнул ладонью по стойке. — Надо было догадаться. Тебе вовсе не до меня; не тоска по мне не давала тебе спать, нет! Ловкая репортёрша просто использует личные связи, чтобы первой добраться до свежей информации.

У Алисии от изумления приоткрылся рот. Через мгновение её лицо потемнело.

— Говорят, ты был циничным грубияном, Даниэле, пока Франческа не сделала из тебя нормального человека. Я никогда в это не верила — когда я познакомилась с тобой, она уже взяла тебя под своё крыло. Но теперь у меня появляется представление о том, каким ты был прежде и каким, похоже, снова становишься.

Она перевела дыхание.

— Да, я репортёр. И, разумеется, когда речь идёт о серии убийств с религиозным подтекстом, я обращаюсь к следователю, который ведёт дело. Это моя тема. Но что касается личных связей — это ведь ты сам хотел держать дистанцию! Ты сказал мне тогда на похоронах, что пока не хочешь видеть людей, с которыми вы оба дружили. Я это уважала. Но это не значит, что я не думала о тебе. Не раз я размышляла, позвонить ли, — и так и не решалась.

Молча выслушав её, Варотто в очередной раз отметил, что эта хрупкая тридцатишестилетняя испанка была поистине красивой женщиной — и настоящим сгустком энергии.

Солнечные лучи, падавшие через окно, придавали её длинным тёмным волосам рыжеватый отблеск — наследство отца-галисийца, о чём она рассказала им с Франческой давным-давно, на одном из тех домашних ужинов.

— Прости, Алисия, — произнёс он с виноватым видом. — Ты права. Я думал, что не выдержу, и потому хотел отгородиться от всех. Извини… Итак, что ты хочешь узнать?

Алисия усмехнулась:

— Всё просто: что тебе удалось выяснить такого, чего мои коллеги ещё не знают?

ГЛАВА 16.

Ватикан. Апостольский дворец.

Этот человек мог бы сойти за одного из многочисленных немецких туристов, ежедневно наводняющих Рим, — если не считать того, что ни один из них никогда не оказался бы на том месте, где сидел он.

Одетый непринуждённо — джинсы, белая футболка, серый пиджак, — загорелый мужчина с длинными светлыми волосами до плеч пристально смотрел Папе Александру IX в глаза.

Его поведение при встрече поначалу удивило и Святого Отца, и префекта Конгрегации доктрины веры. Вопреки всякому протоколу Маттиас не стал дожидаться, пока кардинал его представит: без колебаний он подошёл к Папе и опустился перед ним на колени.

— В смирении и раскаянии признаю́, что совершил страшное. Боже, будь милостив ко мне, грешному.

Тут Фойгту, наблюдавшему эту сцену от двери с приоткрытым ртом, стало ясно: немец четыре года ждал отпущения за свой тяжкий грех.

И Папа, судя по всему, осознавал всю значимость этого мгновения, — ибо поднял руку и с торжественной серьёзностью осенил Маттиаса крестным знамением.

— Бог, милосердный Отец, смертью и воскресением Своего Сына примирил мир с Собою и послал Духа Святого во отпущение грехов. Через служение Церкви да дарует Он тебе мир. Итак, отпускаю тебе грехи твои во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Целую вечность они пребывали в этом положении — один стоя, другой коленопреклонённый, склонивший голову в глубоком смирении.

Тихо вышел кардинал из комнаты. Дежурный гвардеец-швейцарец бесшумно затворил дверь.

Теперь глава католической церкви и его гость сидели друг напротив друга в молчании.

— Что вы думаете об этой серии убийств? — нарушил наконец тишину Папа.

Маттиас вздохнул.

— Ваше Святейшество… поначалу я думал о душевнобольном. Мне казалось, что это опасный преступник с какими-то сообщниками, но никак не религиозное тайное общество. Однако жертва на четвёртой остановке поставила меня в тупик. Тот, чьё имя нам известно. Тот, кого похитили ребёнком и кто двадцать лет числился в розыске.

Он помедлил.

— У него была такая же поблёкшая татуировка, как у всех остальных неопознанных жертв. Если выяснится, что и они были похищены детьми, — значит, за этим стоит некое тёмное братство. Один человек не способен так задолго спланировать подобную серию убийств. Двадцать лет не удержишь сообщников в повиновении, если не посвятить их в учение, в правоту которого они безоговорочно верят и которое признают высшим авторитетом в своих действиях.

— Но зачем эти безумцы воспроизводят крёстный путь нашего Господа? — Голос Папы чуть дрогнул. — И зачем один из прелатов получил письмо с пророчеством о Его смерти?

Маттиас ясно чувствовал, как напряжён Святой Отец. Инсценировка крёстного пути — это, конечно, не та цель, к которой подобное братство готовится десятилетиями. Боюсь, за этим кроется нечто куда более грандиозное.

Папа Александр IX как-то поник. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, надломленно:

— Это именно те опасения, которые есть и у меня.

Снова наступила пауза. И снова первым нарушил молчание Папа.

— Скажите… правильно ли мы поступили четыре года назад, заключив этот пакт с итальянским правосудием?

Маттиас опустил взгляд.

— Мне не подобает судить об этом, Ваше Святейшество. Тогда я знал, что делаю, и понимал, какие последствия это повлечёт для меня. На крыше колоннады Бернини я простился с жизнью. Пактом мне подарили новую. За это я бесконечно благодарен Богу и Церкви.

Папа Александр IX кивнул и посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Наконец он сложил руки.

— Есть ещё кое-что, о чём я хотел бы с вами поговорить. Возможно, вы единственный человек, способный ответить на вопросы, которые занимают меня уже много лет…

Он помолчал.

— Готовы ли вы рассказать мне о своём прошлом?

По лицу Маттиаса было видно, что просьба Понтифика причиняет ему глубокое беспокойство. И всё же он кивнул.

— Спрашивайте о том, что хотите знать.

ГЛАВА 17.

Рим. Квестура, Виа Сан-Витале, 15.

Кабинет на первом этаже полицейского управления занимал добрых полтораста квадратных метров и обычно служил учебным классом для молодых сотрудников. Вдоль обеих длинных стен тянулись полностью оборудованные рабочие места — по пять с каждой стороны; в центре стоял длинный стол для совещаний.

Когда Варотто вошёл вскоре после одиннадцати, он было собрался отпустить насмешливое замечание по поводу прикреплённой таблички на двери — «Специальная комиссия “Иуда”», — однако сдержался, перехватив взгляд Барбери. Тот укоризненно покосился на наручные часы и молча указал на стул.

Варотто быстро сел.

До половины одиннадцатого он у себя дома рассказывал Алисии всё, что знал об убийствах на крёстном пути, взяв с неё слово ничего не публиковать без предварительного согласования. Репортёрша намеревалась задействовать свои ватиканские связи и выяснить, какую полезную информацию удастся там раздобыть.

Напротив него Франческо Тиссоне сидел как-то съёжившись, положив правую руку на столешницу рядом со стопкой папок. Снова и снова он пропускал шариковую ручку между большим и указательным пальцами — пока кончик с сухим щелчком не ударялся о стол.

Варотто с удивлением наблюдал за коллегой. Обычно на совещаниях Тиссоне сидел прямо и собранно, предварительно убедившись в идеальном порядке на столе.

Барбери тоже следил за ним, и по выражению его лица было ясно: до раздражённого замечания оставались считанные секунды.

— Почему бы нам не начать? — спросил Варотто.

Комиссарио-капо покачал головой:

— Тебе придётся ещё немного потерпеть, Даниэле. Он наверняка будет здесь через несколько минут.

Варотто не унимался:

— Но мы могли бы хотя бы обсудить то, что этому сутаннику знать необязательно.

— Даниэле, он не священник, я уже объяснял тебе это вчера. И он должен знать всё. Это приказ начальника полиции, и я рассчитываю, что вы его выполните. Вы меня знаете: давление сверху я без промедления передаю вниз.