Она помедлила.

— Если память не врёт, раньше этой меткой пользовался Эстев Ранн. Человек, который любит не открытые процессы, а дела на стыке семей, магии и политической выгоды.

— Он жив? — спросила я.

— Очень, — сухо ответила Мирэна. — И, к сожалению, считается умным.

— Хорошо, — сказал Каэлин. — Значит, во двор мы идём не на общий суд. Мы идём к человеку, который уже может считать, будто знает нашу историю лучше нас.

Это было неприятно, но правильно.

Я подошла к столу ближе.

— Тогда нам нужно не просто защищаться. Нам нужно самим определить первую версию. Иначе он сделает из меня нестабильную угрозу, из вас — мужчину, не справившегося с родом, из Эйрина — удобного безумца, а из всей клятвы — редкий ресурс под контроль короны.

Тарвис посмотрел с уважением, которое почти прятал.

— Вот поэтому я и люблю, когда женщину в доме наконец перестают считать украшением.

— Не привыкайте, — буркнула я.

Каэлин неожиданно сказал:

— Нет. Пусть привыкают.

Тишина после этой фразы была короткой, но тяжёлой.

Не потому, что прозвучало красиво. Потому, что он сказал это при всех. Не в полумраке коридора. Не наедине. Перед Ровеной, Мирэной, Тарвисом. И все услышали: он уже не собирается прятать моё место рядом с собой за словом «обязанность».

Ровена чуть прикрыла глаза, как человек, который наконец видит внука не только как носителя линии, но и как мужчину, переставшего бояться собственной близости.

Мирэна отвела взгляд первой.

А я вдруг поняла, что времени на это чувство почти нет. И именно поэтому оно так ранит.

— Что с Эйриным? — спросила я, возвращая нас к делу.

— Жив, — ответил Тарвис. — Зол, но жив. Молчать не будет, если его везти в столицу как пленника. Но в замке оставлять его тем более нельзя.

— Берём, — сказал Каэлин.

— И Ровену? — спросил Тарвис.

Старая женщина даже не дрогнула.

— Если оставите меня здесь, кто-нибудь из ветвей попытается либо убить, либо спрятать. Так что да. Берёте.

— Мирэну тоже, — сказала я.

Она резко подняла голову.

— Меня?

— Да. Вы слишком многое знаете о боковых печатях. И слишком многие захотят, чтобы вы до двора не доехали.

Каэлин коротко кивнул.

— Согласен.

Мирэна горько усмехнулась.

— Надо же. Когда-то я мечтала, чтобы меня признали полезной для дома. А теперь полезность звучит как приговор.

— В этом доме почти всё долго звучало как приговор, — ответила я.

Тарвис подошёл к карте на стене.

— Если выезжать к двору, главный тракт отпадает. Там нас будут ждать слишком очевидно. Есть восточный объезд через старую заставу. Дольше на полдня, но меньше глаз.

— Поедем там, — сказал Каэлин.

— А люди? — спросила Мирэна. — Род? Ветви? Зал?

Он обернулся к окну, за которым ещё горел Зимний зал.

— К утру замок будет запечатан. Старшие — под охраной. Младшие — в круглом дворе, без права покидать стены. Кто чист — переживёт проверку. Кто нет — не моя проблема.

Жёстко.

Но сейчас иначе и нельзя.

Потому что двор не пожалеет никого, кто покажется слабым или нерешительным. А значит, ещё до выезда надо было стать для рода не тонущей ветвью, а режущим лезвием.

— Тогда мне нужно написать три письма, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

— Какие? — спросил Каэлин.

— Первое — Норе. Список того, что спрятать и кому не доверять в замке после нашего отъезда. Второе — матери Элинарии. Коротко. Без правды. Но так, чтобы она не сломалась до суда. И третье — брату. Чтобы не делал глупостей и не пытался умереть красиво из мужской чести раньше времени.

Тарвис хмыкнул.

— Удивительно практичный набор.

— Я же сказала: слабой ко двору не поеду.

Каэлин смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то ещё. Личное. Не для всех. Но не сказал.

Вместо этого произнёс:

— Тогда час на сборы. Потом выезд.

Я кивнула.

Ровена медленно поднялась.

— И ещё одно. Если во дворе или при дворе почувствуете горькую розу с ладаном — не удивляйтесь. Значит, там уже ждут не только вас, но и те, кто умеет носить старый круг под новой мантией.

— То есть кровь под королевской мантией — не образ, — сказала я.

— Нет, дитя. Это преемственность.

Когда все начали расходиться, Каэлин задержал меня у двери.

На секунду.

Всего на секунду.

— Ты правда сможешь? — спросил он тихо.

— Что именно?

— Войти в столицу после всего этого и не дать им сделать из тебя слабое место.

Я посмотрела на него прямо.

— Только если вы не позволите им сделать слабое место из нас обоих по отдельности.

Он медленно кивнул.

— Не позволю.

Опять обещание.

Опять опасное.

И всё же именно оно сейчас держало лучше любого камня под ногами.

Потому что кровь под королевской мантией уже тянулась к нам.

А значит, следующая ошибка будет не семейной.

Столичной.

На сборы у нас был час.

На самом деле — меньше. Потому что в больших домах час никогда не принадлежит тем, кто спешит. Он принадлежит слугам, сундукам, седлам, бумагам, приказам, людям, которые вдруг начинают падать в обморок, вспоминать о семейной чести, спорить о праве сопровождения и делать вид, что именно сейчас без их мнения мир остановится. А у нас не было права ни на чей семейный театр.

Я вернулась в свою временную комнату уже не той женщиной, которая впервые вошла сюда как подозреваемая жена под надзором. Комната была той же: тяжёлые шторы, тёмный камин, стол, кресло. Но всё вокруг уже воспринималось иначе. Не клеткой. Промежуточной точкой перед выездом в место, где нас будут ломать уже не родом, а столицей.

Нора ждала меня с дорожным платьем, плащом, перчатками и слишком серьёзным лицом.

— Миледи.