Каэлин сразу стал другим. Собранным. Жёстким. Хозяином. Но теперь я уже умела различать: это не холод против меня. Это форма, которую он надевает на мир.

— Идём, — сказал он.

— Да, — ответила я.

И пока мы шли к южной лестнице за человеком, знавшим прежнюю Элинарию лучше, чем следовало бы живому мужчине в этом доме, я уже понимала: до двора мы ещё не добрались.

Но его холодная логика уже научила нас главному.

Слабых там не защищают.

И значит, слабой я туда не поеду.

Южная лестница ночью выглядела так, будто сама не хотела, чтобы по ней ходили с живыми намерениями. Узкая, служебная, с низкими сводами и запахом пыли, чернил и старой бумаги. Здесь не водили гостей. Здесь носили реестры, счета, копии писем, приказы, которые потом делали вид, что их никогда не существовало.

Именно поэтому Риан Белтер, если был ещё в замке, прятался где-то здесь.

Тарвис шёл первым. За ним — двое людей. Я, Каэлин и ещё один стражник держались чуть позади. После закрепления у сердца пламени усталость во мне стала другой — не слабой, а тяжёлой, вязкой, как после слишком долгой горячки. Но останавливаться было нельзя. Чем ближе рассвет, тем меньше у нас будет людей, документов и живых языков.

— Под переписными комнатами есть узкая кладовая, — тихо сказал Тарвис. — Если он умён, сидит там. Если глуп — уже дёрнулся к внешнему двору.

— Он не глуп, — сказала я.

Каэлин коротко посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что такие выживают в чужих системах не силой и не смелостью. Незаметностью. Глупые в таких домах долго не живут.

— Справедливо, — буркнул Тарвис.

Мы дошли до коридора, где с обеих сторон шли двери без украшений — канцелярские комнаты, архивные кладовые, переписные столы. Здесь не горело ни одной лампы. Только наш свет. И только наш шум шагов. Слишком тихо. Как всегда перед тем, как выясняется, что не один ты думал прийти первым.

— Здесь, — сказал стражник у крайней двери. — Замок сорван.

Каэлин кивнул. Двое людей заняли стороны. Тарвис сам толкнул дверь.

Внутри было пусто.

Стол, опрокинутый стул, рассыпанные листы, разбитая чернильница. На полу — свежий след от сапога в чернилах и смятая перчатка. В воздухе — запах пота, железа и паники, которая пришла недавно и ушла ещё недавно не успев остыть.

— Чёрт, — тихо сказал Тарвис.

Я вошла следом и сразу увидела, что не так. Бумаги на полу лежали слишком хаотично, но один угол комнаты был слишком чистым. У стены стоял высокий шкаф с открытой нижней створкой. И рядом — след на пыли, как будто что-то тяжёлое недавно вытащили наружу, а потом быстро убрали.

— Он был не один, — сказала я.

Каэлин подошёл ближе.

— Почему?

— Сам себе такой хаос не делают. Это не поиск. Это зачистка. Кто-то пришёл либо за ним, либо за тем, что он хранил.

Тарвис поднял с пола лист.

— Тут одни копии приходных книг. Ничего стоящего.

— Значит, стоящее уже забрали, — ответила я.

У стены вдруг послышался слабый звук. Не шаг. Не скрип. Что-то между хрипом и попыткой втянуть воздух.

Мы все развернулись одновременно.

За большим переписным столом, прижатый к нише, сидел человек. Молодой, худой, в сером камзоле канцеляриста. В полумраке его не было видно сразу, потому что он почти сполз вниз. На боку — кровь. Не смертельная пока, но плохая. Очень плохая.

— Живой, — бросил Тарвис.

Риан Белтер поднял голову. Лицо было серое, глаза мутные, но ум всё ещё цеплялся. И первое, что он сделал, — посмотрел не на лорда. На меня.

Вот так я и поняла: да. Это именно он.

— Поздно, — прохрипел он.

— Для вас, возможно, — холодно сказал Каэлин. — Для меня — ещё нет.

Он шагнул к нему, но я остановила его рукой.

— Подождите.

Каэлин резко повернул голову.

— Что?

— Он меня знает.

Риан слабо усмехнулся.

— Знал… прежнюю.

Я подошла ближе. Осторожно. Не от жалости — от того, что такие люди, даже умирая, умеют врать по привычке.

— Кто вас ранил?

— Те, кому не нравятся… разговорчивые свидетели.

— Имена.

— Не видел. Только плащ… и голос.

Говорил он тяжело, с перерывами, но не путался. Значит, ещё может быть полезен.

Тарвис уже присел рядом, оценивая рану.

— Если быстро перевязать, поживёт.

— Перевязать, — сразу сказал Каэлин.

— Нет, — выдохнул Риан. — Не надо. Тогда просто… дольше умирать.

Тарвис скривился.

— С таким настроем и правда тяжело лечить.

Я присела перед Рианом так, чтобы видеть его лицо.

— Вы были тем самым человеком, который передавал письма Элинарии?

Он моргнул, потом кивнул.

— Иногда.

— По чьему приказу?

— Сначала… ни по чьему. Она сама искала пути. Потом… за мной начали следить.

— Кто?

Он усмехнулся с кровью на губах.

— Все хотят одно имя. А у вас тут целый хор.

Каэлин сделал шаг ближе.

— Тогда начните петь.

Риан перевёл взгляд на него и вдруг сказал очень чётко, несмотря на рану:

— Вы были для неё не любовью. Надеждой на здравый смысл. Вот что смешнее всего.

Повисла тишина.

Мне показалось, я даже слышала, как у Каэлина встал на место ещё один кусок чужой жизни, которую он не успел спасти.

— Не тратьте дыхание на поэзию, — жёстко сказал он. — Говорите по делу.

Риан снова посмотрел на меня.

— Она не любила Астена.

— Я уже знаю, — сказала я.

— И не собиралась бежать с ним. Никогда.

— Тогда зачем были слухи?

Он прикрыл глаза на миг, будто собираясь с остатками сил.

— Потому что… нужен был мужчина… которого удобно ненавидеть. Красивый. Поверхностный. Достаточно близкий, чтобы в него поверили. И достаточно бесполезный, чтобы его потом можно было выставить пустой причиной. Ложный любовник.