У дверей её покоев действительно стояла стража.

— Никого не впускали? — спросил Каэлин.

— Только леди Мирэну, милорд, — ответил один из стражников и тут же побледнел, поняв, что сказал это слишком поздно.

У меня внутри всё резко сжалось.

Каэлин медленно повернул голову.

— Когда?

— Утром. Незадолго до рассвета. Она сказала, что пришла за успокоительными каплями для леди-матери и что разрешение уже получено.

— От кого? — голос Каэлина стал совсем тихим.

— Она не уточнила, милорд.

Тарвис зло выдохнул сквозь зубы. Я ничего не сказала, но этого и не требовалось. Мы все подумали об одном и том же.

Каэлин открыл дверь сам.

Комната Элинарии была слишком красивой для той, кому в этом доме уже вынесли приговор. Высокий потолок с тонкой лепниной, светлые панели на стенах, ширма с вышитыми ирисами, туалетный столик, зеркало в серебряной раме, диван у окна, на котором лежала забытая шаль. Здесь жила не злодейка, не распутница, не безвольная дура. Здесь жила девушка, которую готовили быть украшением дома.

И кто-то уже успел здесь побывать.

Это ощущалось сразу. Не глазами — кожей. Как будто комнату старались оставить прежней, но дыхание у неё уже сбилось.

Я вошла медленно, оглядываясь по сторонам. На первый взгляд всё было безупречно. На второй — слишком безупречно. Нигде ни клочка бумаги, ни открытой шкатулки, ни небрежно брошенного письма. Всё убрано так чисто, будто хозяйка не жила здесь, а позировала.

— Слишком аккуратно, — сказала я.

— Это женские покои, — холодно ответил Каэлин. — Здесь и должно быть аккуратно.

— Нет. Здесь должно быть живо. А тут уже всё мёртвое.

Он промолчал, но Тарвис бросил на меня быстрый взгляд. Понял.

Я подошла к туалетному столику. Щётки лежали ровно. Флаконы с маслами — по размеру. Пудреница закрыта. На первый взгляд — порядок. На деле — следы чужих рук. Одну серебряную шпильку положили не тем концом. А если человек постоянно пользуется вещами, он кладёт их одинаково. Почти всегда.

— Кто убирал комнату после ночи? — спросила я.

— Две горничные и старшая камеристка вашей матери, — сказал Тарвис. — По просьбе семьи.

— Нет, — тихо сказала я. — Они убирали следы паники. А не обычный беспорядок.

Я выдвинула ящик столика. Пусто. Слишком пусто. Во втором — платки, ленты, перчатки. В третьем — украшения. Но без писем, без записных листов, без мелочей, которые женщина обычно прячет от других глаз. Я закрыла ящик и посмотрела на Каэлина.

— Кто-то вынес всё личное.

— Или Элинария ничего не писала, — отрезал он.

— Женщина, которая спрятала записку в подкладку свадебного платья, писала.

Я сказала это нарочно. Чтобы увидеть реакцию.

И увидела.

Каэлин застыл. Совсем немного. Но мне хватило.

— Какую записку? — спросил он.

Тарвис резко поднял голову.

Я медленно выдохнула. Скрывать дальше уже не было смысла. Не после вспышки печати. Не после лестницы и женского голоса. Я достала из внутреннего кармана аккуратно сложенный листок и протянула Каэлину.

Он развернул записку. Прочитал. Его лицо не изменилось, только взгляд стал ещё темнее. Потом он молча передал её Тарвису.

Старик прочёл и глухо произнёс:

— «Не верь женщине в чёрном бархате. Она уже погубила одну невесту».

В комнате стало очень тихо.

— Вы нашли это когда? — спросил Каэлин.

— Вчера. В подкладке свадебного платья. Потом — обгоревший клочок в камине комнаты, куда вы меня заперли.

— И сразу решили не говорить мне?

— А вы сразу решили мне верить?

Он шагнул ближе.

— Это уже не игра в остроумие, леди.

— А это и не игра. Это был мой единственный след. Я не собиралась отдавать его человеку, который первые часы после свадьбы смотрел на меня так, будто я сама себе надела синяки на шею.

Его челюсть напряглась. Он ничего не ответил, и это было честнее любых оправданий.

Тарвис тем временем уже осматривал комнату внимательнее. Подошёл к книжной полке, провёл пальцем по краю. На пыли виднелся прямоугольник — пустое место от вещи, которую недавно убрали.

— Здесь стояла шкатулка, — сказал он.

Я подошла ближе. Да. След был явный.

— Какой размер? — спросила я.

— Небольшая. Для писем, колец или личных записей.

— И её уже нет, — тихо сказала я.

Каэлин обернулся к стражнику у двери.

— Кто входил сюда после рассвета, кроме Мирэны?

— Никто, милорд.

— Значит, шкатулку вынесли до рассвета. Или она взяла её.

Я посмотрела на него.

— Вы всё ещё не хотите обвинять женщину из собственного дома?

— Я хочу доказательства, которые переживут не только сегодняшний день, — жёстко ответил он. — И вам советую хотеть того же.

Я отвернулась к кровати. На покрывале всё было идеально натянуто, но одна складка у изголовья выбивалась. Я подняла край подушки и нащупала пальцами тонкий предмет. Ключ.

Маленький, латунный, с узорной головкой.

— Вот вам ещё одно доказательство, — сказала я, показывая находку.

Тарвис взял ключ, осмотрел.

— Не от двери. Скорее от шкатулки или личного ларца.

— Значит, Элинария что-то спрятала раньше, чем её вывели на позор, — произнесла я.

— Или кто-то не успел найти всё до конца, — поправил Каэлин.

Это тоже было верно.

Я медленно обошла комнату дальше. У окна стояло кресло с вышивкой на подлокотнике. На первый взгляд — просто рисунок. Но когда я присмотрелась, увидела, что один из стежков распороли недавно. Нарочно. Внутри под ткани что-то шуршало.

— Нож, — сказала я, не оборачиваясь.

Тарвис вынул из сапога короткий клинок и подал мне рукоятью вперёд. Каэлин недовольно прищурился, но промолчал.

Я аккуратно распорола шов сильнее и достала сложенный лист. На этот раз не записку. Половину страницы, вырванную из дневника или письма. Почерк был тот же нервный, что и на клочке из свадебного платья.