– Старая дура сама виновата, – дергает плечиком моя любовница, отстраняется, идет к журнальному столику, что-то там колдует. Чувствует себя хозяйкой моего дома. Дома, который Вика создала. Вика, Вика, Вика. Мне кажется, все тут дышит ее энергетикой. Душно мне тут. – Сама шалава, а гнет из себя. Милый, ну что ты? Ты настоящий мужик, мой лев, рррр. Асе правильно ты сделал. Даже мало ей. Пусть знает свое место. Это ведь она нагуляла ребенка не пойми от кого. Ты знаешь от кого?

– Ты за языком следи. Вика все же моя жена. И лет мне столько же, сколько и ей. Я в твоем понимании тоже старый? Что смотришь? Старый лев?

Моя любовница красива. Кривит губы. Морщится. Смешно бы было, если бы не было так горько.

– Ну что ты, любимый. Просто расслабься. Вот так.

Наманикюренные пальцы впиваются в мои плечи до боли. Массаж делать Сью не умеет. Ей бы в застенках инквизиции цены не было. Сью – дурацкое имя.

Голову ломит, кулак гудит. Если отец узнает, сотрет меня в порошок. Это он виноват во всем. Старый черт не оставляет мне никакого выбора.

– Полагаю, что врач, который мою мать лечил папуля Димки. Слишком теплые были у моей женушки с ним отношения, – скалюсь я. В голове снова мутиться. Делаю глоток из стакана, поданного мне Сью. Огненная жидкость проносится по пищеводу. Не принося облегчения. Да, я лев. Но загнанный в угол лев.

– Слушай, дом, конечно… Тут все надо переделывать. Но первым делом мы выкинем вон ту банкетке. Это же уродство.

Слежу взглядом за движением руки моей женщины. Она показывает на любимую табуретку Вики. Даже интересно, что сейчас будет, когда я скажу Сью, что по условиям, выдвинутым моим отцом, хозяйкой тут она не станет. Дурацкая веселость помогает мне стряхнуть чертово чувство вины. Вика дрянь, получит то, чего не заслужила своим предательством. Но я получу гораздо больше.

– Слушай, этот дом… Принадлежит Вике и детям в разных долях. Я сегодня подписал документы, – хмыкаю я, стараясь не пропустить ни одной эмоции Сью. О, это неимоверно интересно. Я даже начинаю понимать своего отца, считающего себя вершителем судеб. Мне иногда кажется, что он не стал бы тем, кем стал, если бы не питался эмоциями тех, кого втоптал в грязь, уничтожил.

– Ты отдал дом шлюхе и чужому выродку? Рома, не разочаровывай меня, – скалится чертова баба, сейчас совсем не похожая на ласковую покорную кошечку. – Ты…

– Я прожил с этой шлюхой двадцать лет. И Димку воспитывал как своего. А ты следи за языком. И постарайся принимать мои решения правильно, пока я не стал злым львом. Слушай, а тебе понравилось, что я ударил жену? Больную жену. Не думаю, что Вика стала бы спекулировать таким диагнозом.

– Ты что? Ты мне угрожаешь? – ого, а ее еще можно удивить. В глазах красотки мелькают искры злого страха.

– Если что-то не нравится, дверь знаешь где, – равнодушно дергаю, намятым до синяков, плечом. Никуда она не денется. Только дура уйдет от сытой жизни туда, откуда вылезла, благодаря мне. Сью вертелась на пилоне в клубе, в который меня затащили мои старые институтские товарищи полгода назад. Черт ее знает, как я оказался в комнате для привата. Чертова баба. Но красивая до одури. Красивая, хитрая, умная. Умеет приспосабливаться.

– Прости, милый. Ты прав, конечно. Но где будем жить мы? У нас скоро родится сын. Твой сын. Настоящий. По крови. Мы же не потащим его в мою съемную нору? Он наследный принц, а не какой-то подзаборник нагулянный, которому ты отдал его дом.

– А мы будем жить в доме отца. Это его условие. Теперь наша работа ухаживать за стариком и ублажать его, – господи, не заржать бы. Челюсть красотки отваливается прямо до пола. Почти как у меня, когда папуля поставил мне свой бредовый ультиматум. Это будет ад, похожий на огромный особняк, набитый прислугой, которая будет докладывать отцу о каждом нашем шаге. И оступиться будет означать потерять все.

– Ты шутишь? – выдавливает наконец Сью. Это она ее быстро взяла себя в руки. Я с полчаса переваривал чертов ультиматум родителя. И почти отказался. Почти… – Рома. Скажи, что ты шутишь.

– Да какие уж тут шутки. Условие папочки – я получу наследство только в этом случае. Мы должны доглядывать за ним. Иначе мы нищие, Сью. Ну как? Завидный я жених? Или ты меня и нищим будешь любить? Ну же, детка, ответь на вопрос. А банкетку эту можешь выкинуть к чертям собачьим и поедем собирать вещи. Мы должны быть в доме отца уже сегодня.

– Надеюсь нам не долго придется мучиться, – тихо шипит Сью, но я слышу каждое ее слово. Я тоже очень надеюсь, что старый дьявол нас освободит скоро.

А еще мне страшно, почти физически, хочется остаться в этом доме. И Вика… Я хочу, чтобы она суетилась сейчас на кухне. Димка бы играл в приставку, сидя на Диване. Соня болтала по телефону. Какие-то фантомные боли, так, кажется, это называется. Что-то где-то повернуло не туда, и от чего-то мне кажется, что я не сам все это сделал. Будто кто-то дергает меня за ниточки, как клоуна.

Я никогда не бил жену. Никогда. Так отчего сегодня сорвался, словно осатанел? Вику я любил. Любил, пока не узнал, что она меня предала. Да, я и сам не без греха. Но я же мужик. Небольшие интрижки на стороне только укрепляют брак. Но когда жена, любимая, привычная, вот так… Черт. Я сделал анализ ДНК и дочери и сыну, просто, в шутку. Сью проходила в клинике обследования, и я зацепился взглядом за прайс. Что меня толкнуло? Словно сам дьявол. Зачем я потащил детей на это тупое исследование? Ни черта не помню. Но результат меня разрушил. А Сью… она была рядом. Она меня поддержала. Она…

– Мы со всем справимся, милый. Я же тебя так люблю, – шепчет мне в ухо моя женщина. Рушит вселенные своими словами. Ввергает меня в греховное удовольствие. Я ее желаю. Хочу. Прямо тут, в семейном доме, на чертовом диване, заботливо застеленном красивым пледом. Его купила моя жена. Кровь бурлит адреналином и похотью. Сью делает это специально. Метит территорию, оскверняет собой, заявляет права. – А ты меня? Любишь меня?

Не люблю. Хочу, вожделею, хрен знает, что еще, но не люблю. Она прижимается ко мне округлым животом, в котором носит моего ребенка. Она моя, но…

– Сволочь! Гаденыш! Я же тебе говорила! Почему ты никогда не слушаешь? Ну почему, Вика?

Машка, морщась, прикладывает к моей щеке ватку, пропитанную перекисью. Ссадина хоть и невелика, но жжет невыносимо.

– Дима увидит, – выдыхаю я, чувствуя, как внутри все сжимается. – Это плохо. Это…

– Почему? Вот скажи мне, Вика, почему ты всегда думаешь о других, но никогда о себе? Ты переживаешь, что твой взрослый сын увидит, что сделал его отец. Почему?

– Потому что он его отец, – дергаю я плечом. – Я не хочу, чтобы сын его возненавидел.

– Есть вещи пострашнее ненависти, подруга, – горько выдыхает Маша. – Разочарование, например. Равнодушие туда же. Ненависть – это эмоция. А все что я перечислила – пустота. И твой сын познал сполна эту пустоту. Очень страшно, когда от тебя родной отец отрекается только потому, что как кобель уличный повелся на дворовую течную суку. Да у твоего Ромашки ума бы не хватило отвести сына на анализ ДНК. Я вот прям задом чую, откуда ветер дует.

– Это уже все совсем не важно, – я улыбаюсь. Всю свою боль я «выкричала» там, за городом, стоя под ледяным дождем.

– Вот и правильно. Зафиксируйся. А твой сын пусть видит, что его мать – сильная женщина, которая не позволяет себя унижать. Он увидит, что ты не сломалась. И он будет тобой гордиться, Вика. Поверь мне. А самое главное сейчас совсем не Роман, который тебя никогда и не ценил, а твое здоровье, которым ты и займешься.

Я молчу, переваривая ее слова. Впервые за долгое время я чувствую, что она права. Что я не должна больше прятаться. Не должна больше оправдывать его.

– Ты права, Маш, – наконец говорю я, и мой голос звучит непривычно твердо. Странное чувство. Это не свобода, а что-то совсем другое. За окном сумерки, в кухне Машули уютно и тепло. Тихо тикают часы. За стеной стучит по клавиатуре мой сын. И я вдруг осознаю, что давно не чувствовала себя вот так – спокойно и расслаблено. Даже мысли о болезни, засевшей в моей груди, не так страшат. Потому что я… Не одна?