У меня сухо во рту и кружится голова.

– Узнал, что окружной прокурор собирается предъявить мне обвинение.

– И что теперь? – Она оборачивается ко мне, широко раскрыв рот и сжимая в руке щипцы.

Мой голос звучит еле слышно, как у ребенка, который обмочил штаны прямо в классе.

– Отец Марса потребовал у окружного прокурора расследовать аварию и, возможно, предъявить мне обвинение.

– Наверное, ты меня разыгрываешь.

– Если бы.

– Что же такое происходит?

– Мы разговаривали с адвокатом, и он сказал, что меня могут привлечь за убийство по неосторожности.

– Как?

– Если они сумеют доказать, что я писал Марсу, зная, что он за рулем, и понимая, что он ответит мне. И еще что я знал о том, как опасно писать смс-ки за рулем. – Мои внутренности сплетаются в тугой узел.

Нана Бетси снова возвращается к плите и переворачивает куски цыпленка.

– Но ты всего этого не знал.

Я буквально парализован. Я ничего не говорю. Не двигаюсь. Нана Бетси смотрит мне в глаза. Я чувствую себя так, будто поднес руку слишком близко к огню. И это вполне соответствует действительности, потому что однажды весь этот разговор мог бы спалить меня дотла. Но я снова ощущаю непреодолимое желание избавиться от отравляющего меня яда вины.

– Но ты вполне мог все это знать, – тихо говорит она.

Не избавившись до конца от сковавшего меня оцепенения, я слабым голосом произношу:

– Адвокат сказал, что они смогут осудить меня, только если я во всем признаюсь. А они не могут заставить меня это сделать. Но если я признаюсь кому-то другому, они смогут использовать это против меня. – Я издеваюсь над самим собой и это кажется странно приятным, словно срываешь коросту с раны или засовываешь ватную палочку как можно глубже в ухо. Это как необъяснимое желание прыгнуть в бездну или броситься в самую гущу плотного автомобильного потока. Странно, что мы словно запрограммированы на то, чтобы испытывать удовольствие от самоуничтожения.

Нана Бетси некоторое время молчит, открывая духовку и доставая сковороду. Она смазывает сковородку жиром, выливает на нее тесто и возвращает в духовку. А затем усаживается за стол.

– Значит, будем считать, что этого разговора просто не было.

– Вы не должны лгать ради меня. Я заслуживаю наказания.

– Лгать о чем?

– Именно поэтому я чувствовал, что не заслужил быть здесь сегодня.

– Почему?

Я закрываю лицо ладонями.

– Мне так стыдно. Я ненавижу себя за то, что сделал.

Нана Бетси отводит мои ладони от лица и крепко стискивает их. А я не в силах смотреть на нее. Мое лицо пылает.

Она немного выжидает, а когда я так и не поднимаю глаз, говорит:

– Ты совершил ошибку. Но должен же хоть кто-то уцелеть в этой истории. Ты должен все это пережить ради Блейка.

Она отпускает мои руки, встает и аккуратно снимает куски цыпленка со сковороды, дожидаясь, когда с румяной кожицы стечет масло, и лишь затем укладывая их на тарелку, застеленную бумажными полотенцами.

Затем она опускает в раскаленное масло еще три куска цыпленка и снова садится.

– Я скажу тебе, кто не стал бы ни в чем тебя винить, – шепчет она.

Я слегка качаю головой.

– Блейк. Он никогда и никого ни в чем не обвинял. Я никогда не слышала от него плохого слова о Митци. А ты почему-то думаешь, что он мог кого-то обвинить? Я знаю о том, что происходило с ним в детстве, потому что видела все собственными глазами и слышала рассказы других людей. Но он никогда не жаловался.

– Он никогда не говорил при мне плохо о ней.

– Он никогда не жалел себя за то, что жизнь жестоко с ним обошлась. И не думаю, что он сейчас сидит в раю и жалеет себя, потому что уже не сможет взрослеть вместе с тобой.

От слов «он не сможет взрослеть вместе с тобой» я чувствую себя так, словно мои внутренности набили гвоздями.

Нана Бетси снова встает, чтобы перевернуть цыпленка.

– Если уж мы заговорили о взрослении, как у тебя дела сейчас? Подружился с кем-нибудь?

– Вы когда-нибудь видели Джесмин, подругу Эли?

– Красивую восточную девушку?

Я краснею.

– Она азиатка.

Нана Бетси прикрывает рот ладонью с таким видом, словно пытается подавить отрыжку.

– Прости. Азиатка.

– Да. За последнее время мы с ней очень подружились. Но с ней вообще очень легко дружить. Когда-то я дружил с Адейр, сестрой Эли. Но теперь этой дружбе пришел конец.

– Ну, хоть кто-то у тебя есть.

– Еще у меня есть сестра Джорджия, и мы по-прежнему разговариваем и переписываемся с ней, но уже не можем ходить вместе в кино, потому что она уехала учиться в Ноксвилл.

– А твои родители?

Я внутренне содрогаюсь.

– Я мало рассказываю им о своей жизни.

– Они производят впечатление хороших людей.

– Так и есть. Но мы имеем право на личную жизнь, о которой не знают родители.

Нана Бетси отворачивается от плиты и упирает руки в бока.

– Вообще-то об этом нигде не сказано.

Я разглядываю бежевый линолеум пола.

– Я не знаю, что сказать.

Нана Бетси, судя по всему, догадывается, что я не хочу разговаривать на эту тему и, к моему облегчению, не развивает ее дальше. Она выкладывает на блюдо последние куски жареного цыпленка, открывает духовку и достает дымящийся кукурузный хлеб.

Она подходит к столу, удерживая тарелку на одной руке и сжимая в другой кувшин со сладким чаем. А потом возвращается к холодильнику за миской с домашним капустным салатом.

Она читает короткую молитву, и мы приступаем к еде.

– Именно такое угощение я приготовила Блейку, чтобы отпраздновать его поступление в Художественную академию Нэшвилла. Я предложила ему выбрать любой ресторан, но он предпочел мою кухню.

– И я понимаю почему, – отвечаю я с набитым ртом. – Я ведь даже не был голоден.

– Не наедайся, в холодильнике еще есть шахматный лимонный пирог.

Мы едим медленно, смакуя каждый кусок, как, нам думается, делал бы Блейк, и ведем долгий разговор. Эта трапеза для нас что-то вроде причастия, и в некоторой степени так оно и есть. Мы снова и снова вспоминаем обычные подробности из жизни Блейка.

Она рассказывает, что внук никогда не убивал пауков, потому что они поедали жуков, которых он боялся гораздо больше.

А я рассказываю, что Блейк, сколько я его помнил, всегда произносил слово «библиотека» как «бублиотека».

Она говорит, что Блейк обожал облизывать венчик для взбивания яиц, и если внука не оказывалось рядом, она специально клала венчик в миску и убирала в холодильник, чтобы он смог облизать его позже.

Я рассказываю, что Блейк ни разу никого не обидел в школе.

Она говорит, что он терпеть не мог изюм.

Я рассказываю, как давал ему покататься на своей машине и как он каждый раз радовался – вождение никогда не теряло для него своей прелести.

Она говорит, что он никогда не учился плавать и ездить на велосипеде.

А я рассказываю о нашем первом споре о том, что, возможно, где-то в Сибири до сих пор обитают огромные покрытые шерстью мамонты.

Она рассказывает, как до четырнадцати лет он, укладываясь спать, оставлял в коридоре свет.

Я говорю ей, что каждый раз, расставаясь с ним, ощущал, как на мою жизнь падает тень, приглушающая яркость красок, и так продолжалось до тех пор, пока мы снова не встречались.

Уже смеркается, когда мы закончили есть и наговорились. На столе перед нами только недоеденный шахматный лимонный пирог, и мы откидываемся на спинки стульев, чтобы ослабить давление на диафрагму.

– Ну, ты готов к следующей части? – Нана Бетси смахивает в ладонь несколько крошек и высыпает их на тарелку.

– Если только это не еда. Хотя, должен признаться, все было очень вкусно.

Она улыбается и встает. Слышно, как она роется в вещах, пытаясь что-то найти, и наконец возвращается с розовой резиновой камерой. Ее глаза задорно блестят.

– Играл когда-нибудь с такой штукой?