— Да встречу, конечно, — отмахивается Марк. — Какие наши годы. И ты встретишь настоящего мужчину, мам. Ты заслуживаешь счастья.

Я об этом как-то не думала. В себя бы прийти от потрясения.

— Спасибо, сынок. Пока не уверена, что хочу окунаться в новые отношения, мне и одной хорошо.

— Пока… — тянет Марк со смешком. — Это пока… Ты у меня умница и красавица. Отец идиот. В кубе! Ещё будет кусать себе локти.

— Ой, можно и без локтей. Главное, чтоб отстал и отпустил без мести. Иначе… придётся повоевать.

— Я помогу.

— Ты поможешь, Волжский поможет. Видишь, сколько у меня уже помощников.

— Волжский? — вопросительно приподнимает бровь сын. — Хм… это отцовский шеф? Ну вот… А говорила хочешь побыть одна.

— Ой, не придумывай, — отмахиваюсь, перебивая. — Не придумывай.

— Хорошо, не буду, — трясёт головой со смешком. Но как-то двусмысленно.

И я невольно замечаю, что то и дело в течение дня мысли мои скользят к Юрию Валерьевичу.

Ох…

Почти перед самым закрытием, когда дверь магазина резко открывается, и внутрь врывается Антон, я подскакиваю от неожиданности. И в голове вертится: странно, что он раньше не пришёл, только сейчас заявился.

Его лицо перекошено от гнева, и я сразу понимаю, что-то ещё произошло.

— У-у-у, как я тебя ненавижу! — выпаливает, приближаясь ко мне. — Довольна, да? Добилась своего? Счастлива? Празднуешь?

— Что?

— Волжский меня попёр. Из-за тебя.

— Я не в курсе.

— Сказал, что я не прошёл испытательный срок, урод. И дал пинка под зад. Хотя бы на старую должность вернул, но нет… больше должностей для меня у него нет, видите ли. Так и заявил. Ты ему нашептала, да? Когда отсасывала? Или, когда он тебя драл? Знаешь, как мужика обработать и за яйца взять, стерва!

Каждое его гадкое слово тяжёлым камнем падает между нами.

Значит, уволили его Юра, как и говорил. Только не из-за меня, а из-за того, что не тянет.

Хотя, — закрывается мысль, — что и из-за меня частично. Он его потерпеть бы мог, но не стал.

— Так ты уж определись, я старая и вышла в тираж, или знаю, как мужика обработать? — уперев руки в бока, бросаю. — Ты чего пришёл? Ядом побрызгать? Или хочешь, чтобы я посочувствовала? Иди Карине плачься. Она тебя приласкает. Орально и вагинально.

Хорошо, что в салоне нет посетителей. И я одна сегодня, утреннюю продавщицу уже отпустила.

И плохо одновременно.

Потому что Антон может что-то сделать.

Ну ничего… у меня под прилавком сигнальная кнопка. Нажму и приедет ГБР, скрутят его и увезут в кутузку. Сам будет виноват!

— Из-за тебя я потерял работу! — его голос звучит как грозовой раскат.

Он ещё и кулак по столу бьёт.

— Антон, ты с ума сошел? Это абсурд! Если тебя уволили, значит, не справляешься с обязанностями. Я то тут при чём?

— Не ври! — кричит он, сжимая руки в кулаки. — Когда вы только с ним снюхаться успели? Это не вчера началось.

Мне настолько смешно, что я начинаю хохотать.

— Ты специально приезжала ко мне в офис, ходила мимо директорского кабинета, на корпоративы со мной просилась, строила глазки Волжскому, и теперь я без работы из-за твоих интриг! — продолжает он, не желая слушать.

— Антон, успокойся! Что тебе вообще от меня нужно? Я хочу быстрее развестись и жить своей жизнью. А ты живи своей. Чего ты пришёл сюда? За какой правдой? У меня всего два человека, на которых мне не плевать: это я и сын. А про тебя я даже думать не собираюсь.

— Отомстить захотела, коза!

— Да на хрен мне эта месть сдалась. Живи уж, и дай жить другим!

— Из-за тебя я сына потерял, а теперь и работу.

Антона несёт, он будто меня и не слышит. Гнёт свою линию. Ноздри раздувает от возмущения. Весь всклокоченный, как потрёпанный петух.

— Сына ты из-за себя потерял. Твои жизненные ориентиры сбились, когда ты решил присунуть Кариночке. Вот возьми её в жёны. Она молодая, классная, огонь. Родит тебе ещё.

— Не родит, — выплёвывает он. — Да и не нужны мне больше дети. Куда в сорок пять-то? Пелёнки, зубы, какашки, прогулки…

— А чего не родит-то? — спрашиваю с подозрением.

Что-то в лице мужа побуждает меня задать этот вопрос.

Антон ухмыляется и выдаёт правду, от которой мои ноги слабеют.

— Да я себе вазэктомию сделал ещё лет десять назад, чтобы нежелательных детей не заводить.

Он говорит это с таким смаком, с таким наслаждением, будто всовывает мне нож между рёбер и медленно проворачивает.

Я хватаюсь за сердце. В буквально смысле за сердце!

Это удар ниже пояса. Ниже всего… что можно представить.

— Урод… — шепчу я, а потом уже кричу. — Ты урод!!! Антон… господи, ты даже не представляешь, какой ты урод!

Мне хочется убить его в прямом смысле этого слова, я хватаю толстые ножницы и заношу руку над головой.

Думая обо всех слезах, которые я пролила.

О тех словах, которые говорил мне муж.

О тех бессонных ночах, полных отчаяния и подавленных эмоций, когда я ощущала себя ущербной.

Никакой.

Не способной родить.

Никчёмной.

Бесплодной.

Недоженщиной. Ведь Антон хотел ещё детей и то и дело заговаривал об этом.

А я не могла.

После той замершей не могла.

Хотя врачи уверяли, что всё в порядке.

А он… он, оказывается, просто прошёл через стерилизацию и даже не сказал мне об этом.

Напротив… подпитывал во мне чувство ущербности и говорил, что примет меня любой.

Что одного ребёнка нам достаточно.

И что так распорядился бог…

Бог…

Меня колотит…

— Сволочь! — ору я и хочу вцепиться ему в волосы, в рожу, хоть куда-нибудь.

Но сил не хватает.

Антон отшвыривает меня, как беспомощного котёнка.

И уходит, нанеся свой финальный удар. Довольный… Счастливый… Отомщённый.

А я падаю… сползаю спиной по стене. Забиваюсь под прилавок.

И рыдаю… рыдаю… рыдаю…

Я всё могу вынести. Всё….

Но это… убивает меня.

— За что? — плачу. — За что ты так со мной? За что?

Не знаю, сколько я так сижу под прилавком, в себя меня приводит звонок сотового. Это Волжский.

Не хочу брать трубку. Думаю… не стану.

Но рука сама тянется к телефону и жмёт ответить.

— Что случилось? — мгновенно улавливает он настроение по моему тихому «алло», а потом сам же и догадывается. — С Антоном пообщалась.

— Пообщалась, — шмыгаю носом.

— Ты где?

— В цветочном.

— Я сейчас приеду.

— Да не надо, — отмахиваюсь, думая, что представляю совсем безрадостное зрелище.

Всклокоченная, зарёванная, пятнами небось пошла. Красиво плакать — это не про меня.

Но Юра всё-таки приезжает. Я открываю ему, потому что к этому времени уже успела запереть дверь и погасить везде свет.

— Алиса, — смотрит он на меня в темноте. — Алиса.

— Ничего не говори, пожалуйста. Мне очень плохо.

— Что он тебе сделал?

— Ничего, — шмыгаю носом. — Правду сказал. Правду, — повторяю и начинаю снова хныкать.

Только не так, не перед ним, не перед этим сильным мужчиной.

Из-за собственной беспомощности, я ведь никак не могу повлиять на ситуацию, перенестись в прошлое и развестись с уродом, на которого потратила двадцать пять лет жизни, гнев накрывает меня. И я ощущаю, как он превращается в ярость.

Как Антон мог так жестоко поступить? Как мог обманывать меня на протяжении почти всей жизни? И в нём ничего не дрогнуло?

Я чувствую себя преданной, униженной и бесконечно одинокой.

— Алиса, — Юра притягивает меня к себе. — Что случилось? Ты должна мне рассказать.

В его объятьях так хорошо, что я мне хочется взять и выложить ему всё, как на духу.

Глаза Юры — глубокие и тёмные, искрятся умом и жизненной энергией, словно могут заглянуть в самую душу. Когда он улыбается, на его губах появляется мягкая улыбка, которая делает его еще более привлекательным. Ему хочется не только доверять, но и довериться.