— Можешь позвонить завтра в девять. Я точно знаю, что у Тэмсин утро свободное. Если она захочет поговорить — поговорите. Если нет — я просто не возьму трубку.

Сердце подскакивает в горле, пока я проверяю новый контакт в телефоне. Фотограф Пэтти, — так она его сохранила.

Черт возьми. Это реально происходит? Я действительно смогу услышать Тэмсин уже завтра утром? После всех этих бесконечных месяцев, когда я ломал голову, где она и почему ушла? Услышать, как ее хриплый голос произносит мое имя?..

— Спасибо, — выдавливаю я, едва справляясь с нахлынувшими эмоциями.

— Пока не благодари, — бурчит фотограф Пэтти. — Посмотрим, как все пройдет.

Ровно в девять утра я сжимаю телефон так крепко, что скрипит чехол, и прижимаю его к уху. Линия звонит и звонит, и с каждой секундой по моей спине начинает течь пот.

Я снова в городском парке, где мы вчера выступали, и где сегодня вечером у нас еще один концерт, прежде чем мы соберем вещи и двинемся дальше. Утро облачное, тихое — совсем другой мир. Вокруг лишь собачники и бегуны, наслаждающиеся пробежками по дорожкам. Вдалеке, на холме, темнеет наша пустая сцена. Я щурюсь, глядя на нее, прислонившись к огромному пню.

С такой высоты мы, должно быть, казались крошечными фигурками для тех, кто стоял вчера в самом конце толпы. Маленькие букашки, выступающие на сцене.

Гудки продолжаются. Даже несмотря на облака, утро душное, и по позвоночнику скатывается капля пота.

— Давай же, давай, — бормочу я сквозь зубы. — Пожалуйста.

Я даю звонку длиться слишком долго. Наверное, гораздо дольше, чем должен. Так долго, что у сонной половины моего мозга, которая еще не проснулась, начинает появляться ощущение, что вот-вот раздастся стандартная запись: «Ваш звонок очень важен для нас. Оставайтесь на линии…»

Мой ботинок скребет сухую траву. Лето уже долгое и жаркое, трава выжжена солнцем.

Гудок. Гудок.

Гудок. Гудок.

Она ведь не возьмет трубку, да?

Моя грудь превращается в выжженную пустыню. Я сглатываю и начинаю опускать телефон.

— Алло?

Голос такой тихий, что я мгновенно прижимаю телефон обратно к уху.

— Тэмсин? Ты здесь?

Долгая пауза. Потом дрожащий вдох.

— Да. Я здесь.

Эмоции захлестывают меня так, что почти невозможно выдержать. Облегчение. Радость. Тоска. Горечь. Страх. Это та женщина, которая перевернула мой мир за одну ночь… а потом ушла, не оглянувшись. Я не знаю, что чувствовать.

— Хорошо, — выдавливаю я наконец, потому что, мечтая поговорить с ней столько месяцев, вдруг осознаю, что не знаю, что сказать. — Ладно, хорошо. Спасибо, э… спасибо, что ответила на мой звонок.

Мы всегда так говорили друг с другом? Всегда были такими чужими, официальными? Нет. Ничего официального не было в том, как Тэмсин целовала меня у того стадиона, прижимаясь ко мне всем телом.

— Я скучаю по тебе, — выдыхаю я, и пусть это неправильные слова, пусть это слишком много и слишком рано, мне нужно было произнести их вслух. Это облегчение, почти физическое. — Я не знаю, где тогда накосячил, но я хочу все исправить. Когда ты ушла тем утром, будто забрала с собой мое сердце, все до последнего кусочка.

Да, драматично. Но абсолютно точно.

— Детка, дай нам еще один шанс.

Дыхание Тэмсин учащается. Боже, спасибо — она тоже не равнодушна.

Было бы в тысячу раз хуже, если бы ей было плевать. Если бы она едва помнила ту ночь. Если бы я был для нее лишь слегка жутким фанатом, который слишком сильно старается найти ее снова.

Но нет. Я не сумасшедший. Она тоже чувствует эту бешеную, пьянящую силу, что есть между нами. Иначе почему ее голос так дрожит, когда она отвечает?

— Я тоже скучаю по тебе, — говорит Тэмсин.

И слава богу, что я ушел в пустой угол парка, где никого нет. Потому что мне приходится резко смахивать влагу с глаз. Я даже не знаю, что это — тоска или облегчение. Наверное, и то, и другое сразу.

— Но все очень… сложно, Джетт, — продолжает она. — Все запутано.

— Я справлюсь со сложным.

Тэмсин выдыхает неровно.

— Это реально очень сложно. И я не уверена… я не знаю, смогу ли…

— Где ты? — перебиваю я. — Я приеду. Прямо сейчас.

К черту сегодняшний концерт. Парни и фанаты возненавидят меня, но потом переживут.

— Позволь мне приехать и найти тебя, Тэмсин. Позволь мне помочь, что бы это ни было.

— Ты не сможешь с этим помочь.

Она говорит неуверенно. Я начинаю расхаживать по выжженной траве взад-вперед. Сквозь облака пробивается солнце, и вдалеке на свету поблескивают фуры тура и автобус команды.

— Дай мне попробовать, — прошу я.

— Я… не могу.

Раздражение нарастает, я засовываю руку в волосы и тяну, пока кожа головы не начинает покалывать.

— Почему нет?

— Потому что я лгунья! — вырывается у Тэмсин, и даже через шипение связи я слышу, как она несчастна. — Я не фотограф. Я не та, кем ты меня считаешь, Джетт. Я — гораздо меньше. И если бы ты встретил настоящую меня, ты бы никогда…

— Встретил бы! — перебиваю я.

— А теперь у меня еще больше секретов. Намного серьезнее. И я ненавижу все это. Ненавижу, что вру тебе. Ненавижу, что скучаю по тебе каждую минуту каждого дня. Но я сама загнала себя в эту яму, и из нее нет пути назад.

Тэмсин замолкает, задыхаясь, и мою челюсть сводит от звука ее страдания. Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы быть рядом с ней прямо сейчас. Чтобы прижать ее к себе, погладить по волосам и сказать, что все будет хорошо. Я бы отдал все деньги. Черт, я бы даже пожертвовал голосом, как та чертова Русалочка.

Я начинаю ходить еще быстрее.

— Мы все исправим, — говорю я, стараясь вложить в голос абсолютную уверенность. Стараясь успокоить свою девочку сквозь шипящий телефон. — Мы разберемся со всем, что тебя мучает. Разрулим все эти тайны и ложь, приведем все в порядок, пока не останется ничего, из-за чего стоит грустить. Ладно? Но сначала ты должна сказать, где ты. Ты должна позволить мне увидеть тебя снова.

Долгая, напряженная пауза. Мое сердце замедляется, глухо стуча в груди. Я замираю на клочке выжженной травы, сглатываю нарастающий ком в горле.

И потом слышу:

— Прости, Джетт.

Связь обрывается.

Я ору от злости и со всей силы пинаю пень — так, что аж кости гулко звенят.

Тэмсин

— Ну как прошло? — Пэтти встречает меня с лицом белее мела, прижимая к груди баночку с кормом для рыбок так крепко, что мнутся лямки ее голубого летнего платья. Она стояла у пруда и подкармливала золотых рыбок, пока я разговаривала по телефону. — Что он сказал?

Я молча возвращаю ей телефон. Все внутри онемело. Последние минуты крушатся в голове, как волны о скалы: обрывки фраз, мои скомканные слова, недосказанности. Все то, что я собиралась сказать, но так и не смогла. И этот мучительный, глубокий голос Джетта — такой, будто он действительно скучает по мне так же сильно, как я по нему. Будто он — моя фантомная конечность.

— Я ему не сказала, — выдыхаю я.

Пэтти таращит глаза на меня, как одна из тех голодных рыбок, что жадно хватают корм у поверхности.

— Ты… не сказала? — она почти задыхается. — Джетт Сантана до сих пор не знает, что ты беременна от него?

Я слабо пожимаю плечами.

— Ага.

Глаза Пэтти становятся еще больше.

— Почему, Тэмс?!

— Потому что это чертовски сложно! — я вскидываю руки, потом тут же хватаюсь за баночку с кормом.

Крышка легко откручивается, и я начинаю щедрыми пригоршнями бросать хлопья в воду, наблюдая, как под поверхностью мечутся оранжевые и белые силуэты.

— Ну вот что я должна ему сказать? — щеки вспыхивают жаром, я не перестаю швырять корм, будто каждое движение выбивает из меня злость и страх. Рыбы бросаются одна на другую, глотая кусочки. — «Эй, Джетт, мы виделись всего один раз, и я наврала тебе тогда обо всем, а потом сбежала до того, как ты проснулся. Но теперь я беременна, и мы связаны на всю жизнь. Сюрприз!» — я с горькой усмешкой поднимаю руки вверх, изображая фейерверк.