Простыни шуршат, когда я сажусь на кровати, сжимая виски руками, голова трещит. Мы почти не пили — всего пару глотков каждый. Но, как оказалось, провести всю ночь, «борясь» с горячим, мускулистым рокером — тоже изматывает. Горло пересохло, я щурюсь, пытаясь разглядеть тусклый свет, пробивающийся из-за тяжелых штор.

В комнате царит сумрак, повсюду разбросана одежда, на полу валяются запасные подушки. Дверь в ванную открыта, оттуда льется чуть больше света. В воздухе смешались запахи чистого белья и теплых тел.

Я осторожно нюхаю подмышку и морщусь.

Господи, мне срочно нужен душ. Душ, чистая одежда и буррито на завтрак размером с мою руку. Но сначала мне нужно улизнуть из этой комнаты, пока Джетт Сантана не проснулся.

В груди снова щемит.

Несправедливо. Я не хочу уходить.

Джетт лежит на животе, голова повернута набок, одна рука закинута над головой. Простыня сползла так низко, что едва прикрывает ямочки внизу его спины. Его мускулистая спина слегка двигается, когда он вздыхает и ворочается во сне.

Я сжимаю губы, жду, пока дыхание снова не станет ровным, и не свожу с него взгляда. Желаю. Мечтаю.

Но эта ночь была украдена. И она не могла длиться вечно. Моя собственная ложь поставила точку, не так ли?

К тому же мы из разных миров. Может, Джетту и нравится выдуманная Тэмсин — та, что покупает VIP-пропуска на концерты и путешествует по стране, снимая фото для журналов. Но настоящая Тэмсин куда менее впечатляющая. Бедная беглянка, у которой нет семьи, о которой стоило бы говорить, и нет времени или денег ни на что, кроме изнурительных смен по разгрузке оборудования. Даже косметика на моем лице чужая, взятая в долг.

Да, я никому не муза. И пора убираться отсюда к чертям.

Сердце грохочет, пока я осторожно сползаю с кровати и ставлю ноги на мягкий ковер. Он такой толстый, что глушит каждый мой шаг. Я пробираюсь по комнате, наклоняюсь, подбирая бюстгальтер, трусики, платье, ремень. Одеваюсь бесшумно, не сводя глаз с Джетта. Отчасти потому что не хочу его разбудить, отчасти, потому что не могу наглядеться.

То, как он прикасался ко мне прошлой ночью… То, что шептал мне на ухо…

В горле застревает тяжелый комок. На мгновение я не уверена, что смогу уйти. Что хватит сил уйти, не попрощавшись. После всего, что было между нами. После того, что я ему отдала. Смогу ли я просто уйти, не сказав ни слова? А если он решит, что мне было все равно?

Сердце разрывается, я делаю шаг к кровати. Может, это не будет странно. Может, я смогу разбудить его, сделать вид, что все легко и просто. Украсть прощальный поцелуй, прежде чем уйти.

А может, он не захочет меня отпустить. Может, он притянет меня обратно в свои руки, закопает в подушки еще раз. Разве это было бы неправильно?

Я делаю еще один шаг к кровати и под ботинком что-то хрустит. Опустив взгляд, я морщусь.

Мой VIP-пропуск. Первая ложь, с которой все началось.

Живот скручивает судорогой, и я отступаю — не к кровати, а к двери.

В конце концов, Джетт Сантана знаменит. Он, наверное, спит с разными женщинами каждую ночь. Когда проснется, вряд ли вообще вспомнит мое имя.

Решение принято. Я поворачиваюсь и спешу к двери номера.

Так правильно. Я уверена, что правильно.

Джетт

Настоящее

— Он снова киснет, — бросает Дэнни, проходя мимо и легонько щелкая меня по затылку, а потом ведет остальных парней в гримерку.

Это место куда круче, чем те, в которых мы бывали в последнее время — старый театр с историей, а не очередной спортивный стадион. У каждого есть свой уголок, а перед ним — зеркало в обрамлении ярких лампочек.

Я сижу спиной к своему зеркалу, опершись на две ножки стула и закинув ноги в тяжелых ботинках на стол. В руках гитара — не подключена, но струны глухо звенят, пока я лениво перебираю их.

— Кто это тут киснет? Я — не кисну.

Ложь, и мы все это знаем.

Рокко и Зик заходят следом за Дэнни и захлопывают дверь, отрезая нас от оглушающего рева толпы, которая там, за стенами, ждет нас. Жаждет нашей энергии, нашего пота. Да, место у нас сегодня пафосное, но фанаты всегда одинаковы — дикие, готовые на все ради веселья.

Перед глазами всплывает пара темных, как ириска, глаз с густыми ресницами. Глаза с душой. Такие, в которые заглянешь один раз и потом помнишь их всю чертову жизнь.

Вот это была ночь. Настолько хорошая, что теперь мне все остальное кажется серым.

— Может, она там, в зале, — произносит Рокко, плюхаясь в свое кресло, как мешок кирпичей.

Наш барабанщик никогда не был изящным, зато половина орущих фанаток визжит именно из-за него. Им нравятся его татуированные руки, мощная грудь, бритая голова и опасный взгляд. Если бы они только знали, что он — настоящая наседка нашей группы.

— Взбодрись, мужик. Ты ее еще найдешь.

Одна из струн жалобно звякает, я глушу ее ладонью и раздраженно подаюсь вперед.

— Прошло, блин, три чертовых месяца!

Дэнни фыркает, копаясь в огромной миске с шоколадными батончиками.

— Три месяца — без траха, вот что это значит. А теперь перестань мучить мою гитару.

Сжав челюсти, я хватаю ближайший предмет — коробку салфеток — и швыряю ему в голову. Дэнни только ухмыляется, когда коробка отскакивает от его лба — слишком легкая, чтобы причинить вред.

— Хочешь сладкого? — спрашивает он.

Я откидываю голову назад, стул опасно скрипит, балансируя на двух ножках.

— Нет.

Нет, я не хочу сладкого. Я вообще не хочу играть этот гребаный концерт, хотя тур по стране вместе с Wishbone столько лет был мечтой моей жизни. Единственное, чего я хочу, — это ее.

Тэмсин.

Девушка с VIP-пропуском, с той самой ночи, что изменила меня. Девушка, которая озарила комнату своей хитрой улыбкой, дразнила меня хрипловатым голосом, а потом позволила увести себя в мой гостиничный номер… и исчезла до рассвета.

Кто вообще так делает? Она даже не ограбила меня. Мой кошелек лежал прямо на виду, готовый к тому, чтобы его забрали. Но Тэмсин не взяла даже денег на такси. Просто ускользнула, пока я вырубился на кровати, наверняка храпя как идиот, и исчезла, словно дым. Как сон.

Если бы парни тоже не видели ее в VIP-зоне, не здоровались с ней, не жали ей руку, я бы решил, что она мне просто привиделась. Иногда, в самые хреновые ночи, я до сих пор не уверен, не выпил ли я чего-то лишнего и не вообразил ли все это.

Но если бы это было только в моей голове, я бы не чувствовал эту боль. Эту постоянную, физическую боль в груди, словно меня выдолбили изнутри и оставили пустым.

Где она? Почему не попрощалась?

— Шикарно, — произносит Зик, разворачивая стул и усаживаясь на него верхом перед зеркалом.

Он строит себе поцелуи, кокетливо хлопая ресницами.

— Я мог бы привыкнуть к такому. Настоящая гримерка, а не старые раздевалки. Даже не воняет носками.

Рокко фыркает.

— Пока. После вашего потного шоу здесь будет пахнуть так же паршиво, как и везде.

Дэнни что-то ему отвечает, но я их уже не слушаю. Я выпадаю из разговора, зависнув на двух ножках стула, погруженный в воспоминания. В яркие, как наяву, картины: шелковистые темные волосы, пухлые губы, мягкая кожа. Ее хрипловатый голос, который срывался, когда она кричала от наслаждения.

Тэмсин.

Сердце глухо стучит в груди — высохшее, слабое, жалкое.

— Джетт, — зовет меня Дэнни, будто уже раз в четвертый повторяет мое имя.

Шоколадный батончик шлепается мне на грудь, и стул с грохотом опускается на все четыре ножки.

Я зло кошусь на него.

— Что?

— Я говорю, сегодня мы тебя вытащим из этого состояния. Хватит страдать из-за какой-то случайной девки. Надо выбить ее из головы, и это несложно, когда вокруг столько красоток, мечтающих запрыгнуть к тебе в койку.

— Нет, — у меня все внутри переворачивается от этой мысли.

— Еще как да, — вмешивается Зик.