Тэмсин

Три месяца назад

У меня всегда была безрассудная жилка. Растя так, как росла я — в разваливающемся трейлере, зажатая между мамой и её очередным парнем недели, мечтая хоть о крошечном уголке и глотке воздуха, — голова у тебя едет набекрень. Оставляет шрамы.

После такого детства, где под ногами валяются пустые пивные бутылки, а стены дрожат от оглушающей музыки, люди обычно выбирают один из двух путей. Либо замыкаются в себе, шепчут, стараясь занимать как можно меньше места, лишь бы не навлечь беду… Либо злятся. Становятся безрассудными. И начинают думать: что самое худшее может случиться? Разве может быть хуже, чем то, что уже было?

Именно такие мысли заставили меня сесть в ночной автобус и уехать в другой штат. Навсегда оставив позади этот проклятый трейлер.

Именно они толкнули меня на работу по двенадцать, четырнадцать, а порой и по шестнадцать часов подряд на гастрольном туре группы Wishbone, таская по ночам ящики с оборудованием, по локти в грязи и поту, разгружая и снова загружая грузовики до самого утра. До изнеможения, на грани нищеты, но впервые в жизни я чувствовала себя счастливой. Свободной.

И именно эта моя безрассудность однажды ввязала меня в самую крупную передрягу в моей жизни — когда поздно вечером на парковке у концертной площадки мне под ботинок прибило VIP-пропуск за кулисы, чтобы встретиться с группой.

Толпы фанатов уже орали внутри, музыка гремела так, что вибрировал бетон под ногами. Я опустила взгляд, прищурилась на пропуск, хотела было его пнуть в сторону… и вдруг замерла, почувствовав, как в голове закипают знакомые безрассудные мысли.

Мелкий дождик окропил щеки — недостаточно сильный, чтобы смыть с меня грязь, но достаточный, чтобы встряхнуть меня, пробудить, наполнить тело дрожью от избытка энергии.

А почему бы и нет? — мелькнуло у меня в голове. — Что самое худшее может случиться?

Прямо там, на парковке, я подумала о том, что у меня впереди редкий свободный вечер, что в сумке на автобусе валяются самые приличные из моих секонд-хенд нарядов… И о том, что за все месяцы, что я работаю на тур, я ни разу даже не встретила саму группу.

Я вспомнила всех этих женщин в зале, которые срывают голос, лишь бы удостоиться взгляда кого-то из участников Wishbone. Вспомнила афиши тура, и как каждый раз у меня замирает сердце, стоит лишь увидеть темные глаза фронтмена, в которых будто тонет душа.

И я подумала о том, что сегодня после концерта этот самый фронтмен, Джетт Сантана, встретился бы за кулисами с кем-то другим. С кем-то, у кого есть деньги, чтобы купить такую встречу. С кем-то настолько беспечным, что он ухитрился потерять свой пропуск, который теперь лежит у моих ног, забрызганный дождем и прижатый моим ботинком.

— Хм, — пробормотала я, нагибаясь за пропуском, от чего заныла спина после бесконечной смены. Бумажка легко отклеилась и затрепетала на ветру.

Щеки загорелись, я огляделась по сторонам, но никого поблизости не было. Ни единого свидетеля. Кроме огромного плаката на борту грузовика — с угрюмым, пронзительным взглядом Джетта Сантаны, который будто следил за каждым моим движением. И заставлял меня краснеть, хотя я его ни разу не встречала.

…Пока не встречала.

Но будет жаль, если такой шанс пропадет зря. Ведь у меня никогда не будет таких денег, чтобы позволить себе VIP-пропуск, верно? Это мой единственный шанс.

Развернувшись на каблуках, я отдала честь гигантскому плакату Wishbone и зашагала к автобусу с тесными спальными отсеками и крохотным, чуть теплым душем. Пора смыть с себя грязь и переодеться во что-то приличнее, чем мешковатая туровая футболка и джинсы с дырками.

Я собираюсь встретить Wishbone.

Сердце забилось чаще, а я, улыбаясь, подняла лицо к затянутому тучами небу и шагнула на подножку автобуса.

Через два часа мои темные волосы вымыты, расчесаны и почти высушены, кожа пахнет мылом, а на щеках — чужая косметика, которую я выпросила в долг.

Пэтти, одна из фотографов тура, развалилась на своей крошечной кровати, листая потрепанный номер Us Weekly, когда я выскользнула из душа. Ей явно не терпелось заняться хоть чем-то, чтобы скоротать скучный вечер, так что она с радостью согласилась сделать мне макияж.

— Ты сегодня не снимаешь? — шепчу я, стараясь не шевелить лицом.

Пэтти поджимает губы и качает головой, а карандаш в ее руке не дрогнул ни на миллиметр.

— Вечер выходной, — отвечает она с недовольной ноткой в голосе.

Похоже, ей тяжеловато переносить тесноту и хаос турового автобуса. Для меня же это почти как дом, только кухня получше, да и криков меньше.

— А ты могла бы все равно пойти поснимать, — предлагаю я. — Группу, например. Или... ну, хоть что-нибудь.

Пэтти фыркает и ухмыляется, проводя аккуратную линию черного карандаша вдоль моего второго глаза. Ее собственный макияж идеален — вытянутые стрелки, четкие линии, — даже несмотря на то, что она сидит в спортивных штанах, развалившись на койке. А ее платиновые челки прямее линейки.

— Я старая, — говорит Пэтти, хотя ей от силы тридцать. — Старая и уставшая. Если мне дают выходной, я проведу его вот так — растянувшись на кровати, читая дешевый журнал и поедая шоколад.

— Ну, если так ставить вопрос... — улыбаюсь я.

Она протягивает мне кусочек молочного шоколада, а потом выталкивает за дверь автобуса — полностью накрашенную, с крепко сжатым в руке VIP-пропуском.

Я спешу через огромную парковку, обходя ямы и особенно большие лужи. Дождь по-прежнему идет не сильно, мелкие холодные капли только слегка бьют по коже, но пока я прихорашивалась, на асфальте уже успели появиться озерца воды. Ветер продувает голые руки, я вздрагиваю и пытаюсь натянуть подол красного платья-футболки. Пояс на талии его почти не спасает — ветер все равно задирает ткань, обдавая холодом со всех сторон.

В секонд-хенде это платье не казалось таким уж вызывающим, но сейчас мои щеки горят от того, насколько я открыта. Голые ноги и простые синие хлопковые трусики под юбкой, которая норовит взлететь.

Назад дороги нет.

Небо над головой затянуто черными тучами, что не видно ни звезды. Но это не важно: впереди сияют огни стадиона, а музыка гремит так, что у меня буквально дрожат зубы. Песня резкая, быстрая, рваная, та самая, под которую хочется нестись куда-то без оглядки, пока сердце не выскочит из груди, пытаясь угнаться за ритмом.

Проникнуть внутрь оказалось проще простого. У меня в голове были заготовлены целые тирады — какие отговорки я скажу, как буду мило выкручиваться без настоящего билета... Но ничего этого не понадобилось.

Главный вход охраняли два охранника, скучающе куривших сигареты, но пока я метнулась через парковку, мой взгляд зацепился за черный погрузочный док, которым мы пользовались утром.

Там темно, укромно, и есть запасная дверь, ведущая прямо внутрь. Все утро ее держали открытой, чтобы быстрее разгружать аппаратуру. Каковы шансы, что ее не закрыли сейчас?

Очень высокие, — думаю я, когда дверь легко поддается под моей ладонью. Она жалобно скрипнула на петлях, но звук тут же утонул в грохоте музыки.

Я бросила последний виноватый взгляд через плечо и скользнула внутрь.

— Это Зик, — произносит строгая женщина в черном пиджаке поверх рваных джинсов, кивая на участника группы, пока я жму ему руку.

Он улыбается криво, но его взгляд уже скользит через мое плечо к другим гостям с VIP-пропусками.

— Это Дэнни, а это Рокко.

Рукопожатие, еще одно рукопожатие. Все это кажется нереальным — видеть участников Wishbone так близко, живых, настоящих, после того как я столько раз видела их лица на бортах туровых грузовиков. Это как встретить персонажей любимого сериала в реальной жизни. Они и правда из плоти и крови, с теплыми, мозолистыми руками, которые сжимают мою. Рокко, барабанщик, даже слегка щекочет мою ладонь, игриво подмигивая, когда наши взгляды встречаются.