— Согласен.

Хочется верить, что в его тоне слышна печаль, но это принятие желаемого за действительное.

Я люблю этого человека, и у меня даже больше причин, чем когда-либо, боготворить его. Он никогда не был так далек от меня, как сейчас.

— Прости, — говорю тихим голосом.

— Не извиняйся. Тебе не о чем сожалеть. Ты была храброй и сильной, достойной восхищения и красивой во всех отношениях.

Ого, вау.

Это большая похвала. Я перевариваю это молча, не желая побуждать его брать свои слова обратно. Я наслаждаюсь, как восхитительным шоколадным лакомством, и таю от каждой детали его слов, пока Лев едет вперед сквозь темноту. Храбрый и сильный. Восхитительно. Красивый.

Во всех отношениях.

Он считает меня красивой. Может быть, это только в этом платье.… Но я могу носить его всю оставшуюся жизнь, верно? Без проблем. Белый шелк, абсолютно практичная повседневная одежда.

— Как продвигается твоя съемка? — Спрашивает Лев.

Вздрагиваю от неожиданности. Я поражена, что он это помнит.

Я, должно быть, странно смотрю на него, потому что Лев пожимает плечами в знак того, что ему важно напомнить о моем хобби и профессии, которой я хотела выучиться, и искренне интересуется, в то время, когда моя семья редко упоминает об этом, за исключением того, что говорит мне убрать камеру, что я не папарацци.

— Вообще-то, хорошо. Спасибо.

— Что фотографировала в последнее время?

— Много натюрмортов. Я бы хотела заняться портретной фотографией, но не люблю спрашивать разрешения, а без него я не чувствую, что вправе фотографировать. Неэтично, понимаешь?

— Да, — соглашается он напряженным голосом. Он сглатывает. — Ты можешь сфотографировать меня, если хочешь. Тебе не обязательно спрашивать.

Я смеюсь, хотя мое сердце подпрыгивает от глупой надежды.

— Для этого мне нужно было бы увидеть тебя.

— Я часто бываю поблизости.

— Я бы хотела этого, — отвечаю, и, думаю, он понятия не имеет, насколько сильно.

Я бы хотела раздеть его догола и сфотографировать со всех сторон. Я бы хотел снять его на видео. Или, еще лучше, на нем и на мне вместе, чтобы я могла вспомнить все более четко. Я никогда не забуду нашу ночь, но воспоминания стираются так, что образы остаются четкими и живыми.

— Как твои натюрморты? — Он подталкивает мое бедро костяшками пальцев, и легкое прикосновение обжигает. Я хватаю его за руку, не раздумывая, отчаянно пытаясь удержать этот момент. Он замирает.

— Да, мне нравится, — говорю, глядя прямо перед собой.

Я притворяюсь, что не переплетаю наши пальцы, его ладонь такая большая и теплая. Болтая о фотографии, ни один из нас не замечает, что руки медленно исследуют наши пальцы. Мы сцеплены, его большой палец касается моего, его пальцы покрывают всю мою руку, заставляя меня чувствовать себя изящной и маленькой.

Слова льются потоком, что на меня обычно не похоже. Я рассказываю ему все о своих мечтах и стремлениях, он добавляет еще один вопрос, когда я замолкаю. О конкурсах, в которых хочу участвовать, о том, как я хотела бы делать бизнес на своем искусстве. Как иногда чувствую себя ограниченной и загнанной в ловушку из-за того, что моя семья не позволяет мне быть никем иным, кроме принцессы мафии. Он прямо садится за руль и через некоторое время просто крепко сжимает руку. Как будто ему невыносимо отпускать меня.

Мы останавливаемся перед домом, который, как я полагаю, принадлежит Льву. Он совершенно не похож на ветхую груду вычурной роскоши особняка эссекской мафии. Луна заливает землю бледно-белым светом, и я вижу огромные пространства из стекла, изогнутого металла и дерева. Крыша устроена так, что кажется, будто у дома есть крылья, а современные углы создают впечатление, что это птица. Это противоположность затхлому старому темному дереву и золоту, свободно от всех связей с прошлым.

Лев поворачивается на своем месте, чтобы посмотреть на меня полностью, впервые с тех пор, как была раскрыта его личность. Радуга эмоций проносится в его серебристых глазах.

— Николь... — Мое имя на его губах полно тоски, какой я никогда раньше не слышала. Я, конечно, никогда не слышал этого по отношению к себе.

— Я так рада тебя видеть, — бормочу я, заполняя тишину. — Я не видела тебя целую вечность.

Ну, очевидно, мы не виделись. У меня плохое предчувствие. Я не хочу слышать, что он собирается сказать. Его взгляд опускается туда, где наши руки все еще переплетены.

— Твой брат...

— Я знаю, — перебиваю его.

Я не могу вынести, когда он говорит мне, что его дружба превыше всего. Конечно, это так. Одно дело, когда я не знала, кто он такой, но, сорвав с него маску, то все испортила. Я могла бы остаться навсегда. Тихая, безымянная. Счастливая со своим волком. И я действительно не должна хотеть плакать.

— Но прежде, чем мы расстанемся, можно мне тебя поцеловать?

Только один поцелуй. Способ запомнить его как Льва, а не только как моего волка.

Он не отвечает, безмолвно отстегивает наши ремни безопасности и притягивает меня к себе. Он убирает выбившуюся прядь волос с моей щеки и заправляет ее за ухо, прежде чем запустить пальцы в мои волосы, страстно сжимая их на моем затылке и наклоняясь.

— Myshka, — шепчет мне в губы, затем захватывает меня поцелуем.

Я стону, когда молния пронзает влажным жаром мое сердце. Я осознаю свое тело лучше, чем когда-либо прежде. Как будто Лев разогнал тучи, и внезапно все открылось. Скольжение его губ и прикосновения языка, когда он целует меня, удерживая голову неподвижно, пока он пожирает меня, посылают фейерверк по моей коже.

Я так сильно хочу его. У нас был секс, но этот более интимный поцелуй. Это любовь, грязная, и чистая потребность. Я вдыхаю его запах. Так навязчиво знакомо. Я наркоманка.

Что бы мы ни сказали, неважно. Я притворюсь. Я никогда больше не свяжусь со своей семьей. Я выполнила свой долг перед Хайбери. Я люблю свою семью, но хочу быть хорошей девочкой для Льва больше, чем дочерью и сестрой. Они бы предпочли, чтобы я была счастлива, верно?

Они никогда не узнают, останусь ли я здесь в качестве его шлюхи.

Я извиваюсь рядом со Львом, и наши пальцы сжимаются до болезненной интенсивности. Он нужен мне.

Лев глубже погружает руки в мои волосы, сжимая их в кулаки, и притягивает меня еще ближе к себе, контролируя поцелуй. Одна рука скользит к моей шее, собственнически обвивая, удерживая на месте, и он целует меня долгими эротическими поглаживаниями и короткими толчками. Кто-то стонет, и боюсь, что это я. Понятия не имела, что мне это так нужно. И Лев такой же ненасытный, как будто он ждал этого момента так же долго, как и я.

Как будто я для него много значу.

— Николь?! Слава богу, ты в порядке! — Голос брата прерывает наш поцелуй.

Лев не отпускает меня. Даже не прерывает наш поцелуй.

Я застыла, разрываясь между ужасом от того, что подумает моя семья, и абсолютной правотой того, что меня держит Лев. Его язык грабит мой рот.

Тон Дэвида становится жестким: — Что, черт возьми, ты делаешь с моей младшей сестрой?

Лев

Николь вырывается, и я отпускаю ее с такой готовностью, с какой позволил бы вырвать три своих внутренних органа.

— Дэвид, что ты здесь делаешь? — Николь практически вываливается из машины и останавливается перед своим братом. — Разве долг не был выплачен?

Я следую медленнее, всем своим черным сердцем желая, чтобы этой сцены не произошло, и проклиная себя. Я забыл, что рассказал Дэвиду об этом доме. Редко привожу кого-либо сюда, в свой дом за пределами Лондона.

Я сказал, что свяжусь с ним утром, но, по-видимому, Дэвид проявил нетерпение. Я ожидал, что мне придется расстаться с ней, но, черт возьми, надеялся на еще несколько украденных часов с Николь, наедине. Подумал, что смогу тихо вернуть ее, и мы могли бы вернуться к нашим старым привычкам: она делает красивые фотографии, а я тайно запечатлеваю ее красоту своим собственным фотоаппаратом.