— О, ты отчаянно нуждаешься в ней, не так ли? — Рот Кобры растягивается в усмешке, и он медленно, пристально оглядывает меня с ног до головы. — Очень хорошо. Я уступлю и буду наслаждаться зрелищем. Сделай хорошее шоу, Волк.

— Продано Волку! — Аукционист ухмыляется. — Оплатить здесь. — Он достает планшет, и до него всего несколько быстрых шагов.

Я все время смотрю на Николь, когда подписываю пять миллионов за самое бесценное сокровище: мою маленькую мышку.

— Благодарю вас и поздравляю...

Не дожидаясь его банальностей, шагаю к помосту, и глаза Николь становятся большими и испуганными, когда я приближаюсь, не сбавляя шага.

Рванувшись вперед, подхватываю ее, перекидываю через плечо и продолжаю идти. Она легкая, пищит от удивления, но не жалуется. Ее персиковая попка совсем рядом с моим лицом, но я не останавливаюсь, чтобы поцеловать ее, или оценить длинные ноги, надежно зажатые между моей рукой и грудью.

Я сваливаю отсюда к чертовой матери. Спрыгнув с платформы, направляюсь к выходу.

— Мистер Волк! — Кричит мне вслед аукционист.

Я продолжаю идти.

— Ах! — Каким-то образом Кобра оказывается впереди меня, его певучий голос приводит в бешенство.

— Убирайся с моего пути.

В этой атмосфере чрезмерной роскоши и порока есть что-то такое, что выявляет мою самую грубую натуру. Я знаю, они ожидают, что сделаю все возможное, но я полагаюсь на план, который мы с Дэвидом придумали: просто уйти с Николь.

— Ты пока не можешь забрать ее, — говорит Кобра с преувеличенным ехидством.

— Я купил ее, она моя. — Это слишком хорошо, слишком правдиво, чтобы так говорить. Николь моя. — Я решаю, где лишить ее девственности.

— О нет, — смеется он. — Пока ее не трахнут как следует в первый раз, она наша. Как ты думаешь, почему нам нравятся маски? Так мы можем развлекаться в условиях полнейшей анонимности.

— Нет.

Я собираюсь протиснуться мимо, но Кобра вытаскивает пистолет, его губы кривятся.

— Ты должен трахнуть ее здесь. На глазах у всех.

Ярость пульсирует во мне.

— Ты ведь раньше не посещал ни одно из наших небольших мероприятий, Волк? — Продолжает Кобра, направив дуло пистолета прямо в череп Николь.

Я стискиваю зубы. Нет, раньше не был в этой сверкающей адской дыре. Может, все это и дорого, но лишено морали.

Ты тоже, насмехается надо мной внутренний голос. Ты хочешь Николь для себя. Ты хочешь лишить ее девственности и не хочешь делиться.

Он смеется.

— Я думаю, вы обнаружите, что зрелище после аукциона будет даже лучше, чем во время.

— Нет. — Я едва помню, что скрываю свой акцент, переходя на более естественный русский тон. Мне приходится использовать изысканный северо-лондонский акцент, которому я научился, ведя дела с некоторыми наиболее чванливыми мафиози. — Мы уезжаем.

Теперь Николь вцепилась сзади в мой пиджак, и она дрожит. Напугана. Я должен забрать ее отсюда.

Когда делаю шаг вперед, вокруг нас раздается щелчок взводимых предохранителей. Я останавливаюсь и смотрю слева направо. По меньшей мере дюжина пистолетов нацелена мне в грудь. Я сглатываю.

Осознание подкрадывается ко мне.

Я не могу отвести ее в безопасное место. Если бы я попытался убежать с ней, то не сделал бы больше трех шагов, и то, что я погибну, не поможет Николь. Я никому больше не позволю к ней прикасаться.

Единственный вариант — самому лишить девственности младшую сестру лучшего друга. Сейчас. На глазах у всех.

Я медленно поворачиваюсь и чувствую, как грудь Николь вздымается от рыдания у меня за спиной, когда стискиваю челюсти и возвращаюсь тем путем, которым мы пришли, холодное серебро пистолетов все еще направлено на нас.

— А, отлично, — говорит Кобра. — Теперь мы готовы ко второй части шоу.

Он пробирается к своему месту, и, когда остальные отходят, то понимаю, что он имеет в виду.

Помост был разобран, открывая взору большую круглую кровать, покрытую темно-красным атласным стеганым одеялом. Желтое освещение придает сцене более интимный вид, если вы можете не обращать внимания на то, что всего в нескольких футах от вас в темных тенях прячутся люди в масках.

Именно здесь я буду вынужден лишить девственности сестру лучшего друга.

Осторожно опускаю Николь на кровать, раздвигая ее колени своими и подтягивая ее за талию на середину. Она потрясенная маленькая мышка, застывшая в ужасе от того, что ее выставили на аукцион как призовую племенную кобылу. До меня доносится ее аромат цветов апельсина, и мой член твердеет.

— Помните, все, смотреть, но не трогать! — Аукционист снова обретает свою мягкую остроту. — Победитель имеет право на все физические наслаждения, и Волк щедро заплатил за эту привилегию.

Я тихо рычу в знак согласия. Думаю, оторвал бы голову любому, кто прикоснется к Николь. Мои мышцы расслабляются примерно на десять процентов от этой уверенности, когда я смотрю вниз, на лицо Николь, опираясь предплечьями по обе стороны от ее головы.

Она смотрит на меня снизу вверх, как на своего бога.

Благоговейный трепет читается в ее взгляде, и у меня горло горит от того, как мало я заслуживаю того, чтобы она воспринимала меня как своего героя. Я просто еще одно чудовище в этой истории, потому что мой член твердеет, когда она подо мной.

Но ее брови хмурятся, и на секунду мне кажется, что она поняла, кто я такой. Что она вот-вот скажет: — Нет, ты Лев, ты слишком стар, чтобы совать в меня свой член, и мой брат убьет тебя, когда узнает.

Но она этого не делает.

— Я собираюсь защитить тебя, — обещаю ей. — Но все равно это может быть больно.

У меня нет никакого опыта общения с девственницами, и теперь я жалею, что меня так отпугнули неопытность и молодость. Я всегда выбирал партнёрш без иллюзий относительно того, что могу дать. А девственницы, казалось, чаще всего влюблялись, что приводило к неприятностям.

Я нехороший человек. Я безжалостный босс мафии.

Но сейчас хотел бы быть лучше. Ради нее.

— Я знаю, что будет больно, — шепчет она. — Я готова к этому. Я просто рада... — Наклоняюсь и дрожащей рукой отпускаю свой член. — Я рада, что это ты.

Ах, нет. Мое сердце горит.

Я погружаю кончик своей пульсирующей твердости в ее складочки, и она становится влажной.

Мокрая. Сдерживаю стон.

Инстинкт рвануть домой почти невыносим.

Как только она перестанет быть девственницей, я смогу спасти ее. Подхватить на руки и унести отсюда. Конечно, для меня это было бы лишено удовольствия, но это ничего не значит. Все, что у меня было, — это собственная рука и ее образ в воображении в течение двух лет.

Каждая клеточка во мне поет, что она моя. Взять ее. Заявить о своих правах на нее, используя девственную кровь. Но какой бы влажной она ни была, было бы больно, если бы я просто вошел в нее. Вероятно, я мог бы кончить несколькими движениями ее маленького упругого тела по всей длине, но это не принесло бы ей искупления. Ей бы это не понравилось. Это было бы больно, и она не получила бы удовольствия от величайшего подарка, который может преподнести — своей невинности. Первый мужчина, покоривший ее девственную дырочку.

И внезапно я понимаю, что мне нужно делать.

Я собираюсь сделать так, чтобы ей было хорошо. Она кончит. По крайней мере, один раз. Не выкрикивая мое имя, как я бы предпочел, — она никогда не узнает, что это я лишил ее девственности, — но получит удовольствие от этого грязного поступка.

И я собираюсь наполнить ее, всего один раз, и помечтать, что она могла бы родить от меня ребенка. Понятия не имею, принимает ли она противозачаточные, но они хотели получить результаты анализов, прежде чем я смогу заплатить непомерную сумму за то, чтобы быть здесь, так что знаю, что они не требуют от меня надевать презерватив.

Я собираюсь проникнуть глубоко внутрь нее и помечтать о том, что эта ситуация не так уж невозможна, как есть на самом деле. Даже если бы она не была полностью под запретом, она возненавидит меня после этого.