— Ставка повысится до ста пятидесяти?

И на этот раз замечаю небрежно поднятый палец человека, делающего ставку. Сокол. Он полноват, одет в двубортный костюм с яркими золотыми пуговицами и красным шелковым носовым платком в нагрудном кармане.

Я с трудом сдерживаю дрожь отвращения.

Пожалуйста. Пожалуйста, нет.

Мой взгляд метается к Волку, как раз в тот момент, когда слышу, как аукционист говорит: — Двести.

И на этот раз я вижу человека, который предложил цену первым. Кобра. Его маска поблескивает, кажется, гротескно ухмыляясь.

У меня кровь стынет в жилах.

Что я там говорила о том, что никто не может быть хуже Сокола? Я была неправа, так неправа. Нет ничего хуже, чем потерять невинность с человеком-коброй, с его тонкими конечностями и тонкими руками…

Думаю о крошечной безделушке, которую нашла в парке несколько месяцев назад, когда фотографировала со своего любимого места на вершине холма, откуда открывается вид на Лондон. Это был маленький серебряный амулет в виде мышки, блестящий и нетронутый, он висел на стене, как будто ждал меня. На следующий день он все еще был там, и на следующий, пока, в конце концов, я не подобрала его и не добавила к своему браслету-оберегу.

Кобра съела бы мышь. Впрыснула яд и проглотила бы целиком.

Это худший день в моей жизни.

Лев

Я сжимаю челюсть, бессильная ярость сжигает меня изнутри.

Николь, моя милая, храбрая, невинная девочка, на сцене, ее продают.

Я не могу оторвать от нее глаз.

На ней облегающее белое шелковое платье, не похожее ни на что, в чем когда-либо ее видел. Платье с глубоким вырезом на груди и разрезом, доходящим до верхней части бедра. Ее длинные светлые волосы ниспадают свободными локонами на плечи. Я не могу слышать соперничество между этими двумя засранцами из Эссекского картеля из-за шума в ушах. Она выглядит спелой и сладкой, и я никому не позволю взять ее сегодня вечером.

Я здесь чужой, хотя в маске, как и все остальные. Никто не знает, что я лондонский вор в законе, работающий против картеля Эссекса. Им нравится их анонимность в Эссексе, что вполне объяснимо, учитывая развратные поступки, которые они вытворяют.

— Пятьсот тысяч! — Торжествует аукционист. — Сэр, не сделаете ли вы еще ставку на этот свежий цветок, готовый к тому, чтобы его сорвали?

Из моего горла вырывается рычание.

— Шесть.

Это Кобра.

Сокол выставляет семь. Ставка растет до миллиона фунтов.

Это не значит, что у меня нет денег. У меня есть.

Проблема гораздо сложнее, чем просто финансы. Я должен выбраться отсюда — из эксклюзивного, роскошного загородного дома-клуба картеля Эссекса, с младшей сестрой моего лучшего друга в целости и сохранности.

Она смотрит на толпу с круглой платформы, на которой стоит. Моя myshka, мой мышонок.

У меня нехорошее предчувствие, что под этим десятифутовым круглым помостом высотой в два фута находится кровать. Прямо здесь, под взгляды трех дюжин главарей мафии и нескольких дам в сопровождении, если кто-нибудь из них превзойдет меня в цене, они порвут девственную плеву моего ангела.

Мы участвуем в конкурсе впервые для Николь, и там будут некоторые из этих ублюдков, которые ожидают шоу. В конце концов, они оставили десять тысяч фунтов только за то, чтобы присутствовать.

Этого не произойдет. Моя единственная цель в жизни — защитить Николь. Мне с трудом удалось спасти мать от отца, и хотя это было десять лет назад, я не забыл, что может случиться с женщинами, связанными с сомнительными элементами мафии. Радует только то, что мне удалось вовремя узнать об акте самопожертвования Николь. Хайбери держал свои сделки в секрете, потому что Вестминстер уничтожил бы его, если бы узнал, что он торгует за пределами Лондона. Но я сделал своим делом следить за Николь.

Некоторые назвали бы это преследованием. Я думаю об этом скорее как о ее неофициальном телохранителе. Хайбери может быть шикарной и влиятельной лондонской мафией, а глава семьи — добрым человеком. Но он застрял в мафиозных обычаях прошлого, когда женщины были всего лишь украшениями. Не так я бы обращался со своей семьей, если бы она у меня осталась. Дэвид был моим лучшим другом с тех пор, как мы встретились на школьной площадке и поняли, что являемся соседями, поэтому я считаю Хайбери своей семьей. Я защищал их в течение многих лет. Дэвида с тех пор, как мы были детьми, а Николь пробудила во мне защитные инстинкты, когда сама была младенцем.

После того, как мне пришлось навсегда избавиться от своего отца, чтобы защитить мать, я изо всех сил управлял Далстоном. У меня не было свободного времени, чтобы провести его с Дэвидом или Хайбери, и в подростковом возрасте Николь почти не виделась с семьей. Мы с Дэвидом по-прежнему бегали вместе каждую неделю, но я редко видел Николь.

Два года назад, впервые за долгое время, я пошел ужинать в дом Хайбери. И тогда обнаружил свою одержимость, самую красивую девушку в мире. Единственная женщина, которой я никогда не смогу обладать: младшая сестра моего лучшего друга.

Это быстро переросло в одержимость. Чем больше я видел Николь, даже издалека, тем сильнее я нуждался в ней. Но наблюдение за Николь означало, что, когда она не вышла на свою обычную дневную прогулку с фотоаппаратом в руке, я понял, что что-то не так. Случайный звонок Дэвиду показал, что он в ужасном состоянии. Один вопрос, и он не выдержал и умолял меня помочь. У него не было денег, чтобы присутствовать на аукционе, не говоря уже о том, чтобы сделать ставку. И я пообещал ему, что верну Николь нетронутой. Что я все еще полон решимости сделать. Не думаю, что он понимал, что депозит на шоу был внесен не только для участия в аукционе. Нет. Это касается и того, что будет потом.

— Два миллиона! — Аукционист слишком взволнован этим.

Он продолжает бросать взгляды на Николь, как будто не может в это поверить. Я тоже не могу. Она так повзрослела.

Я знал, что Николь двадцать три и что она молодая женщина, а не подросток. Знал. Иначе бы не следил за ней так, как эти последние два года. Я бы не стал фистинговать свой член, лежа в постели — один на один с собой, редко испытывал потребность в представлении кого-либо, пока не увидел Николь взрослой, и понял, что хочу только ее — и не заставил бы себя излиться с ее именем на губах и лицом в моем воображении.

Украденных взглядов должно было быть достаточно, и это безумие, но даже в этих плохих обстоятельствах я наслаждаюсь тем, что у меня есть все основания насмотреться на нее досыта. У меня были лишь короткие эпизоды наблюдения за Николь, я всегда говорил себе, что просто забочусь о ее безопасности.

Но дело не в этом. Не совсем.

Я завидую тому факту, что все эти мужчины смотрят на мою девочку.

У меня горит собственническое чувство под грудной клеткой. Это пытка, потому что, как бы сильно ни хотел видеть ее чаще, я ненавижу, что все остальные тоже смотрят.

— Следующая ставка — три миллиона. Что скажете, господа?

Пауза в торгах резко возвращает меня к настоящему. Полный мужчина в маске птицы, которая ему не идет, качает головой.

— Кто-нибудь...

— Три миллиона. — Слова вылетают прежде, чем успеваю их остановить.

Хватит ждать. Хватит прикидываться крутым. Я завоевываю Николь и убираюсь отсюда.

— Четыре, — протяжно произносит Кобра с другого конца комнаты.

Едва слышу гул сплетен и отрывки изумленного смеха. Кровь шумит в ушах. Я наблюдаю за Николь, чей рот приоткрылся в идеальной маленькой букве «О».

— Пять.

Я хочу ее. Я не сдамся, чего бы это ни стоило. Пять миллионов фунтов — огромная сумма. Это вдвое больше, чем долги ее семьи, но я заплачу все, что потребуется.

Кобра встает и поворачивается, глядя сквозь толпу. Они расступаются, обнажая меня и подтверждая мои подозрения, что Кобра — один из лидеров картеля, на меня падает луч прожектора. Ослепляющий. Только усилием воли я не поднимаю руку, чтобы защитить глаза.