Вольф сделал шаг вперёд. Теперь между ними оставался лишь сантиметр. Воздух накалился, как перед грозой.

— Ты попробовал её один раз. Этого достаточно. Больше ты к ней не прикоснёшься. Это не обсуждение, Дэмиен. Это факт.

Крюгер изучающе посмотрел на него, и вдруг его выражение лица изменилось. Язвительность сменилась холодным, расчётливым интересом.

— Боже правый. Ты и правда… — Он зашёлся тихим, беззвучным смехом. — Ладно. Хорошо. На время отложу мои… требования. Но цена за это будет высокой. Я хочу новый контракт на поставки для казино в Монако. На своих условиях. И полный аудит твоего азиатского филиала. Мне нужен доступ ко всему.

Это был шантаж. Чистой воды. Вольф это понимал. Он также понимал, что Дэмиен не шутит. Он действительно мог сделать её жизнь невыносимой, мог добраться до неё через её семью, через те рычаги, которые они так «мило» обсудили при первом знакомстве. Мысль о том, что его прикоснется к ней снова, вызывала в Вольфе такую слепую, первобытную ярость, что он едва сдерживался, чтобы не запустить кулаком в это самодовольное лицо.

Он медленно выдохнул, заставляя холодный расчёт взять верх над страстью.

— Аудит — нет. Контракт на поставки… мы обсудим. После совещания.

Крюгер улыбнулся, и это была улыбка победителя, который получил то, что хотел. Он видел, какую цену Вольф готов заплатить. И это его более чем устраивало.

— Отлично. Значит, договорились. На время. — Он сделал глоток коньяка, его взгляд стал задумчивым. — Но, Артур… береги свою игрушку. Такие вещи имеют свойство… выходить из-под контроля. Или ломаться. А сломанные игрушки нам не нужны. Правда?

Он кивнул и направился к двери, оставляя Вольфа одного в полумраке кабинета. Вольф стоял, сжав кулаки, глядя вслед уходящему партнёру. В ушах звенело от напряжения. Он выиграл эту битву, откупившись контрактом. Но война только начиналась. И он знал, что Дэмиен не отступит. Он будет ждать, искать слабину. И «мышка», его Арина, была самой большой слабиной из всех возможных.

Он подошёл к столу, взял свой бокал и допил коньяк одним глотком. Огненная жидкость уже не грела. Напротив, внутри всё похолодело. Защитить её от внешнего мира он мог. Но как защитить её от самого себя? От этой всепоглощающей, опасной одержимости, которая заставляла его рисковать миллионными сделками ради права называть её только своей? И как долго он сможет удерживать эту стену, если угроза исходит не извне, а от его же ближайшего союзника, который теперь знал его самое уязвимое место?

Мой мир сузился до размеров «Гранд-Этуаль». Он стал вселенной с четкими, жестокими законами и странной, извращенной безопасностью. Я больше не была той дрожащей новенькой в грубой униформе. Я была «той самой Ариной». Мифом среди горничных, призраком, которого все боятся и ненавидят шепотом. У меня была карта, открывающая все двери, и телефон, который мог заставить замолчать любого менеджера. И был он. Артур.

Дни выстроились в шаткий, болезненный ритм. Утром я навещала брата. Клиника, куда его перевели, была невероятной — тихой, стерильной, с видом на парк. Лечащий врач, профессор с мягкими глазами, говорил сложными терминами, но суть была ясна: прогресс есть. Деньги, которые пачками появлялись на специальном счёте, стирали все очереди, все ограничения. Мама перестала плакать по ночам. Она смотрела на меня с обожанием и тревогой, спрашивая, не слишком ли я устаю на своей «ответственной работе в администрации отеля». Я говорила «нет» и целовала её в щёку, чувствуя, как под дорогим шёлком блузки скрываются следы его зубов.

Затем я возвращалась в отель. Моя формальная должность — «ассистент по спецобслуживанию VIP-этажей» — была пустым звуком. Моей реальной работой было быть готовой. Всегда. Телефон мог завибрировать в любой момент, и на экране вспыхивало короткое: «2801. Сейчас». Или просто: «Лифт».

Лифт. Этот зеркальный куб стал ареной для одной из наших самых частых игр. Он поднимался с первого на двадцать восьмой этаж ровно сорок семь секунд. Этого времени ему, как правило, хватало. Он прижимал меня к зеркальной стене, его руки задирали мою юбку, а его рот заглушал любой звук, который я могла издать. Это был быстрый, яростный, почти грабительский акт обладания, после которого он поправлял галстук, а я, дрожа, пыталась привести в порядок разметавшиеся волосы, пока двери не открывались в его прихожую. Он называл это «утренним кофе». Я научилась кончать за эти сорок семь секунд, молча, стиснув зубы, просто чтобы он видел, как у меня темнеют глаза и подкашиваются ноги. Это, кажется, доставляло ему особенное удовольствие.

Но его кабинет… Это был настоящий храм его одержимости. Здесь время теряло смысл. Он мог отменить совещание, отключить телефоны, опустить шторы. И начиналось. Иногда это была медленная, почти невыносимая пытка нежностью, когда он часами исследовал моё тело языком и губами, как будто пытался запомнить на вкус каждый сантиметр. Иногда — буря, которая сметала со стола бумаги, опрокидывала кресла, прижимала меня к холодному стеклу окна на виду у всего города, которого мы, за плотными шторами, не видели. Он разговаривал. Шептал на ухо безумные вещи: что мой стон, когда я кончаю, звучит как сломанная скрипка; что запах моей кожи сводит его с ума с того самого дня в отделе кадров; что он заказал духи с нотами моего пота. Он ревновал. К тени. К моим мыслям о брате. К несуществующим мужчинам из моего прошлого. Его ревность выливалась в новую волну жадности, в ещё более глубокое, требовательное проникновение, в слова: «Только моя. Слышишь? Ничья больше».

И я… я жила в этом безумии. Тело моё стало ему подвластно абсолютно. Оно отзывалось на его прикосновения с постыдной готовностью, предавая меня снова и снова. Внутри же копилась странная смесь: благодарности за помощь брату, животного страха перед ним и перед Крюгером, и чего-то тёмного, липкого, что было похоже на зависимость. Он был моим дьяволом, моим спасителем, моей тюрьмой и единственным убежищем. Я ненавидела эти минуты слабости, когда, рыдая от очередного оргазма, прижималась к его груди, а он молча гладил мои волосы, будто успокаивая испуганного зверька.

Крюгер я почти не видела. Он стал призраком на периферии моего мира. Иногда я ловила на себе его тяжёлый, оценивающий взгляд в коридоре, но он лишь усмехался и проходил мимо. До того рокового дня.

Это случилось снова в лифте. Артур был особенно нетерпелив, почти яростен. Он втолкнул меня внутрь, едва дверь закрылась, прижал к стене. Его губы были обжигающими, руки грубыми. Он уже расстёгивал свою ширинку, а мою юбку задирал выше талии, когда лифт, спустившись на двадцатый этаж, неожиданно остановился. Двери разъехались.

В проёме стоял Дэмиен Крюгер.

На секунду воцарилась ледяная тишина. Я застыла, прижатая к зеркалу, с задирающейся на бёдрах тканью, с раскрасневшимся лицом. Артур, стоявший ко мне спиной, резко обернулся, заслоняя меня собой. Я видела, как мышцы на его спине напряглись под тонкой тканью рубашки.

Крюгер не вошёл. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд скользнул по мне, по моим оголённым ногам, по лицу Артура, искажённому яростью и прерванным возбуждением. И тогда на его лице появилось нечто новое. Не насмешка, не похоть. Холодное, смертельное раздражение.

— Серьёзно, Артур? — произнёс он тихо. Его голос был ровным, но каждый звук был отточен, как лезвие. — В лифте? Как какой-то запущенный подросток?

Артур не ответил. Он просто смотрел, и его взгляд говорил: «Уйди. Сейчас же».

Крюгер сделал шаг вперёд. Не в лифт, а просто ближе. Его глаза упёрлись в Артура.

— Ты помнишь наш разговор? Ты помнишь, что я сказал о сломанных игрушках? — Он кивнул в мою сторону, не глядя на меня. — Ты её ломаешь. Своей… одержимостью. Это уже не игра. Это патология.

— Это не твоё дело, Дэмиен, — прорычал Артур, и в его голосе впервые за всё время я услышала что-то, кроме холодной власти или страсти. Там была трещина. Слабость.