— Быстрее, — шипел он между поцелуями. — Двигайся, я хочу чувствовать всё.

Я повиновалась, теряя остатки стыда и рассудка в этом водовороте, и сама начала стонать ему в рот.

Затем был пол. Он столкнул меня с кресла на мягкий ковёр, перевернул на живот и снова вошёл сзади, одной рукой прижимая моё лицо к ворсу, другой держа за бедро. Толчки были неистовыми, я чувствовала, как он весь дрожит от напряжения. И в этот момент раздался стук в дверь. Негромкий, но отчётливый. Секретарь? Кто-то с бумагами?

Он не остановился. Ни на секунду. Наоборот, он наклонился ко мне, закрыл своей ладонью мой рот, а свои губы прижал к моему уху.

— Тихо, — прошептал он, и его голос дрожал от возбуждения и усилия. — Только я должен это слышать.

И он продолжал двигаться, пока за дверью стихал стук, а я, подавленная его весом, его рукой и его безумием, могла только беззвучно стонать в его ладонь.

Потом была стена у окна, за плотными шторами. Он прижал меня к холодному стеклу спиной, поднял, обвил мои ноги вокруг своей талии и снова вонзился в меня, глядя мне прямо в глаза. Его лицо было искажено гримасой невероятного наслаждения и чего-то ещё — одержимости, которая пугала.

— Я не мог перестать думать о тебе, — выдохнул он, его лоб снова прижался к моему. Его движения замедлились, стали глубже, почти мучительными в своей интенсивности. — С тех самых пор, как увидел тебя в отделе кадров.

Это прозвучало как удар под дых. Я замерла, даже в разгар этого безумия.

— Что? — вырвалось у меня хриплым, неверящим шёпотом.

Он слабо усмехнулся, это была дикая, счастливая усмешка.

— Неделю назад. Ты сидела на стуле в приёмной, грызла ноготь и смотрела в анкету. В той ужасной синей кофте. Я проходил мимо. Увидел. И… — Он вогнал себя в меня с особой силой, заставив меня вскрикнуть. — Знаю, что это звучит безумно. Это и есть безумство. Я приказал взять тебя на работу. Дал самое тяжёлое задание. Хотел посмотреть… насколько ты сильная. Насколько отчаянная. А когда ты вошла в тот номер… — он зарычал, его тело затряслось. — Это было лучше, чем я мог представить. Такая ярость в глазах. Такой страх. И такая… дикая, животная готовность выжить.

Он говорил это между поцелуями, между толчками, на полу, когда перевернул меня на спину и снова оказался сверху, смотря в мои глаза с обожанием, граничащим с безумием.

— Ты моя находка. Моя… мания. И никто, слышишь, никто не отнимет тебя. Ни Крюгер, ни твоя мама, ни этот проклятый отель. Ты теперь моя. Полностью.

И с этими словами он достиг пика, его тело содрогнулось в последней, мощной судороге, извлекая из меня ответный, огненный спазм. Он рухнул на меня, тяжело дыша, его губы прильнули к моей потной шее.

И все же… неужели это он все подстроил? И чем мне теперь обернуться слова о том, что я принадлежу ему?

Кабинет председателя на сороковом этаже был пространством власти в чистом виде. Мерное тиканье напольных часов времён Людовика XVI отбивало секунды, цена каждой из которых равнялась годовой зарплате обычного менеджера. Устричный свет лондонского утра, едва пробивавшийся сквозь дождь и тонированные панорамные окна, выхватывал из полумрака полированную поверхность стола, два хрустальных бокала с коньяком и две фигуры, сидевшие в глубоких кожаных креслах напротив друг друга.

Артур Вольф откинулся на спинку, его пальцы медленно вращали тяжелый камень печатки на мизинце. Он смотрел не на собеседника, а куда-то за окно, в серую пелену дождя, но его внимание было сосредоточено здесь, в этой комнате, с болезненной остротой. Дэмиен Крюгер сидел напротив, развалившись с показной небрежностью, но в его позе не было расслабленности. Была пружинистая, недовольная энергия. Он отпил из бокала, поставил его на стол с чуть более громким, чем нужно, звоном.

— До совещания полчаса, — начал Крюгер, его голос был ровным, но под этой ровностью клокотала сталь. — Хватит времени обсудить наше… общее имущество. Вернее, его узурпацию.

Вольф медленно перевел на него взгляд. Его лицо было непроницаемой маской. «С чего бы?» — спросил его молчаливый взгляд.

— Не делай такое лицо, Артур, — Крюгер усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Речь о нашей мышке. О нашей находке в убогой униформе, которая оказалась на удивление… ёмкой. Помнишь наш уговор? Наследство старика Холдена мы делили пополам. Новые казино в Монако — твои, нефтяные вышки в Норвегии — мои. И всё, что мы находим интересного… тоже пополам. Для совместного… пользования. Чтобы не было скучно.

Вольф не ответил. Он взял свой бокал, сделал небольшой глоток, позволяя горячей жидкости обжечь горло. «Мышка». Это слово задело его за живое где-то глубоко внутри, вызвав вспышку холодной ярости. Она не была «мышкой». Она была… Арина. Её имя он узнал из её личного дела, и оно звучало в его голове навязчивым, сладким звоном.

— Я помню уговор, Дэмиен, — наконец произнёс Вольф, его голос был низким и абсолютно спокойным. — Но в данном случае ты ошибаешься. Она не «находка» в том смысле, как нефтяная вышка или пакет акций. Её нельзя поделить на два равных куска.

Крюгер засмеялся — коротко, резко.

— О, ещё как можно. По времени. По дням недели. Чёрт, по часам, если на то пошло. Я не против графика. Но ты, друг мой, ведёшь себя как собака на сене. Со дня того… первого знакомства, ты не позволил мне даже приблизиться к ней. Ты её спрятал. В пентхаусе, который якобы «на ремонте», в своём личном лифте, в своём графике, который ты под неё подстроил. Я вижу отчёты. Она числится на полставки горничной, но её зарплата — как у топ-менеджера. У неё карта доступа выше, чем у твоего вице-президента. Что это, Артур? Сентименты? Не похоже на тебя.

Вольф почувствовал, как мышцы его челюсти напряглись. Он поставил бокал. Звук был тихим, но в тишине кабинета он прозвучал как выстрел.

— Она не игрушка для расписания, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала опасная, сдерживаемая сталь. — То, что произошло тогда, было необходимостью. Наказанием за вторжение. Но это вышло за рамки. Она… сложнее.

— Сложнее? — Крюгер поднял брови с преувеличенным удивлением. — Да она, прости господи, бедная студентка с больным братом и кучей долгов. Её «сложность» укладывается в три строчки кредитной истории. Я тоже на неё запал, если ты не заметил. Может, чуть позже тебя, когда увидел, как она на коленях старается изо всех сил, и в её глазах был не только страх, но и эта дикая, животная решимость выжить. Это было… восхитительно. И я имею на неё право. По нашему уговору.

Слово «право» повисло в воздухе, как вызов. Вольф поднялся с кресла и подошёл к окну. Он смотрел на дождь, стекающий по стеклу, но видел другое. Видел её лицо в свете настольной лампы, когда она засыпала, измождённая, в его постели. Видел, как она, ещё не зная, что он наблюдает, тихо смеялась над какой-то глупой смс-кой от брата на своём старом, разбитом телефоне. Видел следы слёз, которые она пыталась скрыть, вспоминая, вероятно, тот самый первый вечер. Она не была собственностью. Она стала… точкой сбоя в его идеально отлаженной системе. Вакциной от скуки, превратившейся в лихорадку.

— Нет, — произнёс он твёрдо, не оборачиваясь. — Ты не имеешь права. Уговор был о вещах, о ресурсах. Не о людях. И не о ней.

За его спиной воцарилась тишина, а затем раздался скрип кресла. Крюгер тоже встал.

— О людях — тем более, Артур. Особенно о таких… ценных людях. Ты что, в неё влюбился? — Он произнёс это с язвительным, неверящим смешком.

Вольф резко обернулся. Его глаза, обычно холодные, горели сейчас тёмным, опасным огнём.

— Не касайся этого. Это не твоё дело. Она под моей защитой. Точка.

— Защитой? — Крюгер фыркнул, но его поза стала более агрессивной. Он подошёл ближе, нарушая личное пространство. — Ты её купил, Артур. Мы её купили. За деньги и шанс на спасение её семьи. Это самая примитивная сделка. И в этой сделке есть две стороны. Я — вторая сторона. И я требую свою долю. Я тоже хочу видеть, как эта «сложность» растворяется в стонах подо мной. Я хочу снова почувствовать, как она сжимается, когда её прижимают к стене. Или ты думаешь, я забыл её вкус?