И он начал движение. Не резкое. Нет. Это было медленное, неотвратимое приближение тигра. Его туфли, черные, отполированные до зеркального блеска, бесшумно ступали по ковру. Шаг. Еще шаг. Теперь он был так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с холодком его фирменного одеколона с нотами бергамота и сандала. Край его брючины почти касался моих туфель. Я инстинктивно отпрянула, но наткнулась на твердый борт тележки. Ловушка захлопнулась.

— «Не предупредили», — повторил он мои слова. Его голос был тихим, ровным, но каждый слог вонзался в сознание, как заточенный гвоздь. Он медленно поднял руку. Я зажмурилась, ожидая пощечины, грубого толчка. Но прикосновение, когда оно наконец пришло, было шокирующе иным.

Его пальцы, длинные, с безупречно подстриженными ногтями, коснулись моего лица. Сначала просто кончиками, легчайше, как перо, проведя от виска по линии скулы к подбородку. Кожа под его прикосновением вспыхнула, загорелась. Он почувствовал мою дрожь, и в его ледяных, серо-стальных глазах что-то промелькнуло — не удивление, а скорее… удовлетворение открывателя.

— Это не оправдание, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы оказались в сантиметре от моего уха. Его дыхание, теплое и влажное, обожгло кожу. — Это отягчающее обстоятельство. Ты ворвалась в самое сердце частной территории. Прервала не просто диалог. Ты вторглась в момент… концентрации.

Он говорил не о бизнесе. Его тон, интимный и густой, говорил о другом. Его палец теперь лежал на моей шее, прямо под линией челюсти, ощущая бешеный бег пульса. Большой палец скользнул вниз, к яремной впадине, и слегка надавил. От этого простого, почти медицинского жеста по всему моему телу пробежала волна сладкой, парализующей слабости. Ноги стали ватными.

Именно в этот момент Крюгер сдвинулся с места. Он встал с такой же хищной грацией, отставив бокал. Подошел не спереди, а сбоку, со стороны моей незащищенной спины. Я не видела его, но чувствовала — всем телом. Ощущала, как его тень накрывает меня, как его тепло сливается с теплом Вольфа, создавая невыносимую, душную ауру. Его рука легла не на меня, а на тележку, рядом с моим бедром. Металл под его ладонью чуть звякнул. Этот звук был звоном кандалов.

— Так что же нам с тобой делать, новенькая? — голос Крюгера прозвучал прямо у моего другого уха. Он был ближе, чем я думала. Его губы почти касались мочки, когда он говорил. От его дыхания, пахнущего коньяком и мятой, по коже поползли мурашки. — Вызвать ту ледяную суку из администрации? Отдать тебя ей на растерзание? Она сожрет тебя за завтраком, и к обеду твое имя сотрут со всех списков. — Он сделал паузу, давая мне прочувствовать унизительность этого варианта. — Или…

Вольф подхватил, его палец все так же давил на мой пульс, утверждая власть.

— Или ты признаешь, что вина твоя столь глубока, что требует искупления прямо сейчас и здесь. Не на бумаге, а на… коже. — Последнее слово он выдохнул почти беззвучно, но оно прозвучало в тишине комнаты как выстрел.

Он отстранился на сантиметр, чтобы я могла видеть его лицо. И я увидела. Лед в его глазах растаял, уступив место чему-то темному, манящему и пугающе осознанному. Это был взгляд человека, который уже принял решение и теперь лишь ждал формального согласия.

Крюгер выпрямился и мягко, но с непререкаемой силой взял меня за подбородок. Его пальцы были горячими. Он повернул мое лицо к себе, заставив встретить его разгоряченный, золотой взгляд. В нем не было и тени игры. Была только плотоядная, жадная серьезность.

— Так что скажи нам, — его голос опустился до густого, медового шепота. Он проводил большим пальцем по моей нижней губе, заставляя ее дрогнуть. — На что ты готова, чтобы мы забыли о твоем вторжении? До какой черты ты готова опуститься в своем извинении? Готова ли ты на коленях, прижавшись лбом к этому ковру, умолять нас о прощении? Готова ли ты дрожащими, неопытными пальцами расстегнуть каждую из этих уродливых пуговиц и позволить нам увидеть, что скрывается под этой тканью? Чтобы мы могли оценить… истинную цену твоих извинений?

Вольф вторил ему, возвращаясь к своему положению у моего уха, его губы теперь касались кожи, когда он говорил:

— Готова ли ты отдать нам контроль? Позволить решать, когда и как ты будешь платить? Каждый твой вздох, каждая сдавленная мольба, каждый непроизвольный стон… станет монетой в счет погашения твоего долга.

Он отодвинулся, чтобы я видела их обоих сразу. Две силы. Лед и пламень. Два вида власти, сходящиеся на мне.

— Выбирай, — заключил Вольф, и в его голосе впервые прозвучали отчетливые, темные ноты обещания. — Но выбирай с умом. Потому что твой ответ определит все. Станешь ли ты просто уволенной неудачницей… или нашей личной, приватной ответственностью. Нашей игрушкой для искупления.

Мой рот открылся, но звук нашел выход не сразу. Воздух в легких казался раскаленным, обжигающим горло. Я видела себя со стороны: маленькая, дрожащая, зажатая между двумя мужчинами, которые были воплощением абсолютного, всепоглощающего доминирования. И в этом ужасе, в этом унизительном сжатии пространства, всплыла одна ясная, холодная мысль: я не могу уйти. Не сейчас. Я мысленно увидела усталое лицо мамы, счета на столе, и пугающую пустую тишину в комнате брата, где единственным звуком было монотонное жужжание медицинской аппаратуры.

— Я… — голос сорвался, и я заставила себя выдохнуть, сконцентрировавшись на этой одной, простой истине. — Я готова на все.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные. Я не уточняла, что именно. Мне казалось, они и так все понимали.

— Только, пожалуйста… дайте мне остаться работать. Мне… мне очень нужна эта работа.

Я не собиралась говорить больше, но следующая фраза вырвалась сама собой, слабая попытка вызвать хоть каплю жалости, которую я уже и сама не чувствовала:

— У меня… мама одна. И брат в больнице. Им нужна помощь.

Наступила тишина. Не та, что была до этого — напряженная и заряженная, — а новая, более глубокая. Я видела, как их взгляды встретились надо мной, быстрый, молниеносный обмен безмолвным соглашением. В нем не было ни капли сострадания. Было нечто иное — холодная, расчетливая оценка. Я только что не просто согласилась. Я вручила им рычаг, показала самую уязвимую точку, за которую можно было дергать без ограничений.

Дэмиен Крюгер первым нарушил молчание. Медленная, сардоническая усмешка тронула его губы. Он не отстранился. Наоборот, его тело, казалось, расслабилось, приняло позу хозяина, получившего неожиданный, но приятный бонус.

— «На все», — прошептал он, его горячий взгляд снова прополз по мне, но теперь с новым, владетельным интересом. — Это очень сильное слово, девочка. И очень глупое.

И прежде чем я успела что-то понять, его рука, до этого лежавшая на тележке, двинулась. Не к моему лицу. Она опустилась на мой бок, чуть выше талии, и его ладонь, широкая и горячая, прижалась к телу сквозь тонкую ткань униформы. Прикосновение было не грубым, но невероятно… конкретным. Оно заявило право. Я вздрогнула всем телом, будто меня ударило током. Это был не шлепок, не удар — это был захват. Его пальцы слегка впились в плоть, ощупывая ребра, линию талии под тканью.

— Твоя семья, — произнес Артур Вольф, его голос по-прежнему был тихим и ледяным, но теперь в нем слышалась ужасающая, безэмоциональная констатация факта, — делает тебя еще более… податливой. И безответной.

Его собственная рука, которая до этого держала мой подбородок, скользнула вниз. Он не спешил. Его пальцы провели по моей шее, ощутили судорожную пульсацию горла, и опустились ниже, к вырезу униформы. Он зацепил кончиком указательного пальца первую пуговицу у самого ключицы.

— «Готова на все», чтобы помочь маме и больному братику, — он повторил, и в его голосе прозвучала тонкая, ядовитая насмешка. — Значит, твоя преданность… покупаема. И цена, как я понимаю, начинается вот здесь.

Он не расстегнул пуговицу. Он надавил на нее, прижимая холодный пластик к горячей коже в ложбинке между ключицами. Одновременно с этим, рука Крюгера на моем боку сдвинулась. Она поползла вперед, к животу, а затем, не встречая сопротивления, которую я была уже не в силах оказать, медленно, с невыносимой наглостью, переместилась на переднюю поверхность бедра. Его ладонь обжигающе легла на самое чувствительное место, чуть выше колена, и начала движение вверх, под подол юбки. Грубая ткань колготок зашелестела под его пальцами.