Гео заговаривает первым.

— Так ты говоришь, что причина, по которой ты ушел в самоволку, предал свою собственную страну — это она? Ты ждешь, что мы в это поверим?

— Мне плевать, во что вы верите, но да, — никаких колебаний. Никаких сомнений. — Я бы сжег дотла каждый дюйм Сурхииры, вместе со всем остальным этим проклятым миром, если бы это было нужно, чтобы сохранить ей жизнь. Я бы сжег его до самого, черт возьми, ядра.

— Отлично, — бормочет Ворон себе под нос. — Теперь я не самый горячий и не самый романтичный, — несмотря на подколку, он все еще выглядит так, словно готов выхватить нож из руки Николая и прикончить меня сам.

Не виню его.

Гео втирает кулак в ладонь, хрустя костяшками.

— Ты делаешь чертовски трудным оправдание твоего убийства, — рычит он сквозь зубы. — Что, блядь, подозрительно.

— Вы убьете меня, и у Козимы не будет шансов, — предупреждаю я его. — Если я не отчитаюсь перед Мейбрехтом в течение следующих двух дней, он поймет, что что-то не так, а он не рискует.

Николай отступает, вырывая руку из моей хватки и крутя нож на пальце.

— Так что нам делать? — требует он ответа. — Мне нужны гребаные ответы, Аз-мудак. Должен быть способ вытащить эту штуку из нее.

— Не убив ее — нет, — слова сдирают горло до крови. Это последнее, на что у меня есть время — отвергать все отчаянные теории и планы, которые я уже перебрал, пытаясь спасти ее. — Имплант интегрирован в ее нейронные пути, и, зная Мейбрехта, я уверен, что там есть функция самоуничтожения. Любая попытка извлечь его может оказаться фатальной.

— Она знает? — тихо спрашивает Ворон.

Мое горло сжимается, как тиски.

— Нет.

— Ты ей не сказал? — рявкает Николай.

— Не мог, — огрызаюсь я в ответ.

— Мог бы, блядь, намекнуть, — усмехается Николай. — Мог бы хотя бы…

Гео поднимает руку, чтобы остановить его.

— Она слишком сопротивлялась осмотру у медиков, — говорит он, почти как если бы разговаривал сам с собой. — Может быть, она инстинктивно защищает себя, даже если сознательно не знает об импланте.

— Медицинские технологии Сурхииры намного более продвинутые, чем что-либо в Райнмихе, — говорит Ворон, в его словах сквозит надежда. — Может быть, здесь они смогут сделать то, чего не мог ты.

— Я не пойду на этот риск, — твердо говорю я.

— А она не вернется в Райнмих, — рычит Гео. — Кажется, мы в тупике.

Угроза ясна, и, несмотря ни на что, я уважаю его за это. Даже если я тоже хочу его убить. Они не отступают.

Только не когда дело касается ее.

— Мы уже в Сурхиире, — настаивает Ворон. — Даже если они не смогут удалить чип, мы должны хотя бы обследовать ее. Посмотреть, что на самом деле происходит. Насколько нам известно, Мейбрехт мог блефовать насчет всего этого, — он делает паузу, затем добавляет тише: — И Козима заслуживает знать, что с ней сделали.

— Это может стать триггером для нее, — спорю я. — Между наркотиками и имплантом она уже хрупка, как вы наверняка заметили. Ее разум может безвозвратно сломаться.

— «Хрупкая» — это не совсем то слово, которое я бы использовал, — ровно говорит Гео, но он не оспаривает мою точку зрения. — Она сделана из крепкого материала. Крепче, чем ты понимаешь, я думаю. Мир обрушился на нее, а она встретила его лицом к лицу.

— Может быть, — тихо соглашаюсь я.

Она, безусловно, отличается от той Козимы, которую я знал раньше. Кажется, это было целую жизнь назад. Новая Козима больше похожа на королеву, а это — ее рыцари. Один в более буквальном смысле, чем другие, очевидно. Хотя они носят выкидные ножи и изогнутые металлические когти, а не мечи.

Голос Николая падает до опасного тона.

— Учитывая, что это ты довел ее до края в прошлый раз своими бредовыми откровениями, не тебе решать, как мы с этим справимся.

Зубы ноют от усилия не вцепиться ему в горло. Но он прав. Я знаю, что он прав. И все же мысль о том, что Козима узнает правду, о том, чтобы наблюдать, как она отдаляется от меня в сотый раз, зная, что этот раз может стать последним…

— Хорошо, — слово скрежещет сквозь зубы. — Мы обследуем ее, пока мы здесь. Но у меня не так много времени, прежде чем мне нужно будет отчитаться перед Мейбрехтом.

— Сначала мы проверим Козиму, — говорит Гео непререкаемым тоном. — Выясним, что врачи считают безопасным ей рассказать.

— И не просто какие-то врачи, — вмешивается Ворон. — Нам понадобятся специалисты. Лучшие, что может предложить Сурхиира.

— Вопрос в том, — добавляет Николай, — можем ли мы доверить хоть что-то из этого твоему мудаку-брату?

Я перевожу взгляд в угол, туда, где тени скрывают оборудование для наблюдения, которое, я знаю, там есть. Дворец пронизан ими — паранойя моего отца, воплощенная в архитектуре. Чума унаследовал от него эту конкретную черту. Я смотрю прямо в скрытый объектив, зная, что мой брат наблюдает.

Он всегда наблюдает.

— Он уже знает, — мой голос четко разносится по комнате. — Не так ли, брат?

Тишина тянется один удар сердца, два, прежде чем рычание Гео заполняет пустоту.

— Сукин сын, я ненавижу это гребаное место. Чем скорее мы отсюда выберемся, тем лучше.

— Наконец-то, — ровно говорю я; мои губы изгибаются в измученной усмешке, — мы можем в чем-то согласиться.

Глава 39

ВОРОН

Дверь открывается с такой театральной медлительностью, что мне хочется швырнуть свой нож, просто чтобы посмотреть, смогу ли я пригвоздить вычурный шарф Чумы к такой же, блядь, вычурной стене. Но вместо того, чтобы нырнуть в укрытие или хотя бы иметь приличие выглядеть обеспокоенным, принц просто заходит так, словно он здесь хозяин.

Чем, технически, он и является.

Моя спина напрягается в присутствии Чумы. Нож в руке умоляет найти новый дом между его ребрами, но я заставляю себя оставаться неподвижным. Пока что.

— Сукин сын, — бормочет Гео, вскидывая руки. — Спасибо за предупреждение, Аз-мудак.

Азраэль игнорирует его, не сводя глаз с Чумы.

— Брат, — говорит Чума; в его отрывистом голосе звучит то презрение, которым могут по-настоящему овладеть только братья и сестры. Его глаза скользят по всем нам, столпившимся вокруг Азраэля, словно мы планируем убийство. Что, честно говоря, мы и делали минут пять назад. — Я смотрю, ты завел друзей.

— Иди нахер, Хамса, — огрызается Азраэль, и о, это интересно. Использование настоящего имени как оружия. Семейная дисфункция в этом дворце могла бы стать сюжетом для тысячи мыльных опер старого мира.

— Итак, — говорит Чума, игнорируя его и прислоняясь к дверному косяку с возмутительной небрежностью, — ты заявляешься сюда после предательства собственной страны и ждешь, что я предоставлю в твое распоряжение лучших врачей в стране?

От самодовольства в его тоне мне хочется рассмеяться. Или ударить его ножом. Может, и то, и другое. Хуже всего то, что мне как-то даже хочется встать на сторону Азраэля, по крайней мере в этот конкретный момент времени, и мне это очень не нравится.

Челюсти Азраэля сжимаются, желваки играют так, что это явно предвещает скорую вспышку насилия.

— Ты солгал мне о том, где держишь мою пару. Я думаю, что предоставление медицинской помощи — это самое меньшее, что ты можешь сделать, — его голос падает до чего-то опасного. — И с моей стороны было бы удивительно щедро назвать нас квитами.

— Кажется, теперь я понимаю, почему Козима терпела этого парня, — язвлю я остальным альфам в нашей разношерстной стае, не в силах сдержаться. Если я не скажу какую-нибудь нелепость, чтобы выпустить пар, я действительно могу начать резать людей.

Гео бросает на меня взгляд, способный содрать краску.

— Говори за себя.

Взгляд Чумы скользит по всем нам, расчетливый и холодный, неприятно напоминая его брата. Эти королевские особы и их гребаные игры разума. Спустя целую гребаную вечность он выпрямляется.

— Следуйте за мной.