Прислуга сбежала. Открытые двери в хозяйственные помещения, брошенные вещи у входа на кухню.

Гвардия внутри держала коридоры. Около тридцати. Те, кого оставили последним рубежом. Позиции у лестниц, у поворотов коридоров, у дверей в парадные комнаты. Девятый ранг.

Серые шли впереди. Первая группа выпустила в них всё разом. Серые приняли это в движении, не останавливаясь. Броня дымила в нескольких местах. Один из Серых шёл с вогнутой пластиной на плече. Структура нарушена, но регенерация уже работала. Двое гвардейцев вышли из-за щита на ближний удар. И именно в этот момент из-за Серых вышли Красные.

Коридор стал тем, чем становится замкнутое пространство при направленном потоке высокой температуры. Щиты лопнули почти сразу. Гвардейцы за ними не успели отступить достаточно далеко.

Зелёные шли вдоль стен. Там, где лепнина давала сцепление, там, где высокие потолки позволяли занять позицию выше линии огня. Они обходили узлы сопротивления с фланга, пока Серые давили в лоб. Маг, который держал барьер у поворота, обернулся на звук. Слишком поздно.

Я шёл за ними по коврам.

Второй этаж. Один источник. Маг, невысокий ранг, который компенсируется артефактами. Комната с роскошной обстановкой, которую я нашёл через вибрацию раньше, чем до неё дошёл.

Серый снёс дверь плечом.

Комната была из тех, в которых сначала принимают особых гостей, а потом, когда гость живёт достаточно долго, она становится его собственной. Шёлк на стенах. Туалетный столик у окна с зеркалом в позолоченной раме. Флаконы и шкатулки на нём. Много, в несколько рядов, с той аккуратностью расстановки, которая говорит о ежедневной привычке. Платья на вешалках вдоль стены.

Маргарита Дмитриевна стояла у столика.

Домашняя блуза, светло-кремовая, с кружевными манжетами. Широкие брюки тёмного шёлка, заправленные в мягкие домашние сапоги с низким каблуком. Красные волосы распущены. Она явно собиралась уходить. На плечах лежала тёмная шаль, наброшенная быстро, и на столе рядом стояла небольшая сумка, которую она ещё не успела застегнуть.

Она повернулась, когда Серый проломил дверь.

Лицо бледное. Она смотрела на Серого, потом на то, что шло за ним, и пока её взгляд переходил от одного к другому. В нём происходило то быстрое движение, которое бывает у умных людей, когда они в доли секунды просчитывают то, что видят. Потом она увидела меня.

И её лицо изменилось. Постепенно, когда человек принимает решение о том, что именно сейчас правильно. Сначала что-то острое, которое она убрала быстро. Потом нечто, что должно было читаться как облегчение. И улыбка — тёплая, чуть дрожащая, с теми нотками, которые должны были звучать как долгое беспокойство, получившее наконец ответ.

— Володенька, — произнесла она.

Голос у неё был… Очень мягким, с той материнской интонацией, которую используют, когда хотят, чтобы слово прозвучало не как обращение, а как что-то давно привычное, тёплое, своё.

— Мальчик мой, — добавила она и шагнула вперёд. С тщательно выстроенной открытостью в движении, руки чуть раздвинуты, плечи мягкие. — Ты жив. Боги мои, ты жив. Мы так переживали за тебя, ты не представляешь. Твой отец искал тебя, он до сих пор не знает… Слава небесам, что ты вернулся, что ты жив, что ты здесь.

Я смотрел на неё и вспомил, как она стояла рядом с отцом и улыбалась, пока другие члены рода объясняли, что ядро нужно для более достойного применения. Зачем оно хромому ничтожеству, как она меня называла. Как сказала что-то вслед его матери, которая рыдала у стены. Что потаскуха не заслуживает лучшего, чем то, что имеет.

Я дал ей подойти.

— Виктора больше нет, — сказал я.

Её шаг замедлился.

— Я вырвал из него ядро, пока он ещё был жив, — продолжал я ровно. — Он скулил. Захлёбывался. Понял, что происходит, в самый последний момент. И это хорошо, в каком-то смысле. Смерть без понимания просто конец. Его смерть была другой.

Маргарита Дмитриевна остановилась.

Её лицо изменилось разом. Маска слетела целиком. Мне показалась животная ненависть. Горе, которое не успело стать горем и сразу стало яростью, потому что так легче. Её губы сжались.

— Ублюдок, — сказала она.

Она выхватила из штанов артефакты. Два, по одному в каждую руку. Я успел считать их фон до того, как она начала активацию. Высший ранг, боевые.

Пальцы её сжались вокруг артефактов. Из-за моей спины молниеносно вылетел Зелёный.

Мгновение и оказался рядом с ней. Один широкий горизонтальный взмах. Обе её руки, вместе с артефактами, которые она держала, упали на ковёр отдельно от неё. Кровь пошла сразу. Она упала на колени. Из неё вышел звук, который не был похож ни на крик, ни на слова.

Я смотрел на неё секунду. Не с ненавистью и не с удовлетворением. Просто смотрел на то, что осталось от женщины, которая была уверена, что аристократическое происхождение делает её неуязвимой. Это была ошибка, которую делают многие.

Я повернулся и пошёл к двери.

— Добейте, — сказал я, не оглядываясь.

Сзади донёсся влажный звук, быстрый. Потом тишина.

Ещё одна месть в списке Владимира. Он бы хотел сам её прикончить, но я не стал марать руки.

В коридоре второго этажа горели магические бра вполсилы. Пожар давал запах дыма, который уже пробивался сквозь вентиляцию. Снаружи всё ещё слышались редкие разряды. Остатки гвардии у кратера, которые ещё не поняли, что основная угроза уже внутри.

Пока мы тут блуждали, половину из своих изменённых я расположил так, чтобы они были готовы к любому проникновению в особняк. Серые, красный и зелёные. Никто сюда не зайдёт, пока я буду занят с «любимым» папочкой, никто не помешает.

Остановился на верхней ступени лестницы.

Магия Земли пошла вниз и вперёд. Через перекрытия, через мрамор пола первого этажа, через фундамент. Особняк давал мне объём, и в этом объёме я искал одну точку. Одного конкретного человека с конкретным давлением вокруг него.

Нашёл. Главный зал на первом этаже в другом крыле здания. Сидит себе или стоит неподвижный. С тем давлением вокруг него, которое я почувствовал ещё там, в Мраморном переулке.

Я начал спускаться, за мной следовала половина моих изменённых. Я не торопился. Когда дошёл, то двери зала были открыты. Остановился на пороге.

Зал приёмов Медведевых. Потолок уходил вверх на шесть, может быть семь метров. Стены с панелями из тёмного дуба, обрамлёнными позолоченными рамами. Окна высокие, занавешены тяжёлой тканью, через которую с улицы проходил красноватый отсвет. В нескольких местах потолочная лепнина осыпалась. Белые осколки лежали на мраморном полу, который был слишком хорош для этого.

Длинный стол занимал центр зала. Много кресел вдоль него, тёмное дерево, тяжёлые подлокотники. Большинство мебели сдвинута или опрокинута. И в самом дальнем конце стола, в кресле у высокого окна, сидел Николай Медведев.

Он не вставал. Лицо у него было именно таким, каким я ожидал его увидеть. Высокий лоб, прямая линия рта, морщины, которые идут не от возраста, а от того, что лицо привыкло держать одно выражение независимо от обстоятельств. Тёмные волосы, тронутые сединой на висках. Глаза тёмные, спокойные, изучающие. С тем холодом, который бывает у людей, когда они смотрят на то, что не вызывает у них ни страха, ни восхищения.

Серые встали за мной. Красные у стен, а за ними зелёные и те кого я подчинил в туннеле и тут в особняке. Несколько секунд в зале было тихо. Потом Николай Медведев произнёс:

— Ты жив…

Лёгкое разочарование. Его голос был таким, каким он должен быть у человека с таким лицом. Ровным, без интонации.

— А ты наблюдателен, — хмыкнул в ответ.

Я прошёл в зал. Серые остались у порога. Я шёл один, вдоль стола, мимо опрокинутых кресел, мимо разбросанных бумаг на столешнице. Красный отсвет с улицы ложился на мрамор пола косыми полосами.

Николай Медведев не сдвинулся.

— Признаю, — произнёс он, когда я прошёл половину зала. — Ты удивил меня. Я думал, что ты сдох. Ещё тогда, после первого раза. Потом был второй раз. Потом третий. — Короткая пауза. — От грязи порой сложно избавится, как бы ты не старался.