Воскресенье. Обед у мамы.

Это традиция. Каждое воскресенье — я, Алина и мама. Едим, разговариваем. Вернее — мама говорит, мы слушаем.

— Алина, ты опять похудела, — мама смотрит на сестру с одобрением. — Молодец.

Алина молчит. Ковыряет салат. Я знаю — она не похудела. У неё был очередной нервный срыв, её мутило. Это называется истощение, а не похудение…

— А ты, Марьяна... — мама переводит взгляд на меня. — Что это за платье?

— Обычное платье.

— Оно тебя полнит.

— Мам...

— Я просто говорю. Чёрное бы лучше смотрелось. Стройнит.

Беру кусок пирога. Демонстративно. Откусываю.

— Марьяна! Ты же на диете!

— Я не на диете, мам, — огрызаюсь.

— Как это? Я же тебе расписала план питания!

— Я его выбросила.

Тишина. Мама смотрит на меня как на предателя родины.

— Выбросила?

— Да. Мне надоело считать калории.

— Но как ты собираешься похудеть?!

— Никак.

— Что?!

— Я не собираюсь худеть, мам. Мне и так нормально.

Это вырывается само. Я и не знала, что думаю так. Но — сказала. И не жалею.

— Тебе нормально?! — мама всплёскивает руками. — Марьяна, ты посмотри на себя! Какой мужчина на тебя посмотрит?!

— Уже смотрят.

— Кто?!

— Неважно.

— Как — неважно? У тебя кто-то есть?!

Алина поднимает глаза от тарелки. Смотрит на меня с интересом.

— Нет, — говорю. — Никого нет.

— Тогда о чём ты?

— Мам, давай сменим тему.

— Нет, подожди! Ты сказала: мужчины смотрят. Какие мужчины?

— Просто... один. С работы. Но это не серьёзно.

— Как зовут?

— Мам!

— Марьяна, я твоя мать! Имею право знать!

— Эдуард, — говорю. — Его зовут Эдуард. Довольна?

Это проще. Эдуард — понятный, правильный. Маме понравится.

— Эдуард, — повторяет она. — Красивое имя. Чем занимается?

— Бизнес. Фитнес-клубы.

— О! Хорошо! Значит, спортивный? Следит за собой?

— Да.

— Отлично. Когда познакомишь?

— Мам, мы один раз поужинали.

— И что? Надо ковать железо! Приглашай на следующее воскресенье!

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не уверена, что хочу продолжать.

— Как это — не уверена?! Нормальный мужчина, спортивный, с бизнесом — а ты не уверена?!

Алина кашляет. Еле заметно качает головой — мол, не спорь, бесполезно.

— Я подумаю, — говорю.

— Думай быстрее. Тебе уже двадцать пять. Часики тикают.

Часики. Конечно. Как же без этих часиков. Ладно бы мне хоть тридцать было. Но в двадцать пять?!

— Мам, я пойду. Дела.

— Какие дела в воскресенье?

— Рабочие.

Встаю. Целую её в щёку. Алина провожает меня взглядом — сочувствующим, понимающим.

— Позвоню вечером, — говорю ей одними губами.

Она кивает.

Выхожу на улицу. Вдыхаю воздух.

Свобода.

Иду к машине — и замираю.

Руслан.

Стоит у моей машины, руки в карманах.

— Ты?! — выдыхаю. — Как ты меня нашёл?!

— Я не искал. Проезжал мимо, увидел твою машину.

— Проезжал мимо?! Это спальный район!

— У друга день рождения. Вон в том доме, — он кивает куда-то влево.

Смотрю. Обычный дом. Обычные окна.

— Врёшь.

— Не вру. Можем зайти, познакомлю.

— Нет, спасибо.

Он смотрит на меня. Внимательно.

— Ты плакала? — спрашивает вдруг.

— Что? Нет.

— Глаза красные.

— Это... аллергия.

— На что?

— На... пыльцу.

— Сейчас март.

Молчу. Он тоже молчит. Смотрит.

— Эй, — говорит мягко. — Ты в порядке?

— Да. Всё отлично.

— Ты чего-то недоговариваешь.

— Не твоё дело.

— Может, и не моё. Но я спрашиваю.

Стою. Смотрю на него. На его лицо — непривычно серьёзное, без улыбки.

— Мама, — говорю вдруг. — Достала.

— Чем?

— Всем. Весом. Диетами. «Часиками», — прорывает меня.

— Часиками?

— «Тебе двадцать пять, часики тикают». Как будто я — бракованный товар с истекающим сроком годности.

Он молчит. Потом:

— Дура.

— Что?! — чуть не ору на всю улицу.

— Извини. Но — дура. Ты не товар. И не бракованный.

— Ты меня не знаешь.

— Знаю достаточно.

— Что ты знаешь?

— Что ты красивая. Умная. Острая на язык. И что кто-то тебя сильно обидел, раз ты так боишься.

Горло сжимается. Глаза щиплет.

— Я не боюсь.

— Боишься. Я вижу.

— Ты ничего не видишь.

— Вижу, — он делает шаг ближе. — Вижу девушку, которая прячется за бронёй. Которая кусается, чтобы не укусили её. Которая не верит, что её можно любить просто так.

— Замолчи.

— Почему?

— Потому что ты не прав.

— Я прав. И ты это знаешь.

Молчу. Слёзы текут — сами, без разрешения. Он достаёт платок. Чистый, белый. Протягивает.

— На.

— Не надо.

— Бери.

Беру. Вытираю глаза.

— Спасибо, — бормочу.

— Не за что.

Стоим молча. Он — рядом. Не шутит. Не подкатывает.

— Мне пора, — говорю, наконец.

— Да. Конечно.

— Платок верну.

— Оставь. У меня ещё есть.

Открываю машину. Сажусь.

— Марьяна, — он наклоняется к окну.

— Что?

— Ты красивая.

Не «несмотря на». Не «если бы». Просто — красивая. Смотрю на него. На его серьёзные глаза.

— Почему ты это говоришь?

— Потому что это правда. И потому что тебе, похоже, это редко говорят.

Не отвечаю. Завожу мотор. Уезжаю. В зеркале заднего вида — он стоит. Смотрит вслед. И я понимаю: что-то изменилось.

Что-то важное.

Руслан

Она уехала.

Стою как дурак посреди двора и смотрю вслед её машине. Жёлтые огни поворотника, потом — ничего. Пустая улица, прохладный ветер, я.

Что это было?

Она плакала. Марьяна — злая, острая, кусачая Марьяна — плакала. Из-за матери. Из-за каких-то дурацких «часиков».

И я стоял рядом и не знал, что делать. Я, который всегда знаю, что сказать. Который никогда не лезет за словом в карман.

Стоял и молчал.

Потому что слова кончились. Потому что хотелось не шутить — а обнять. Не подкатывать — а защитить.

Что со мной?

Телефон вибрирует. Мама.

— Алло?

— Руслан! Ты где?! Плов стынет!

— Еду, мам.

— Быстрее давай! Отец уже третью тарелку съел, скоро ничего не останется!

— Уже еду.

Сажусь в машину. Завожу. Еду.

К маме. К плову. К нормальной жизни.

Но в голове — только она. Её глаза. Её слёзы. Её «спасибо», сказанное так, будто она не привыкла благодарить.

Родительский дом — это запах. Плов, специи, мамины духи — уют, одним словом. Именно так и должен пахнуть настоящий дом.

— Явился! — мама выходит в прихожую, руки в боки. — Где тебя носит?

— Дела, мам.

— Какие дела в воскресенье?

— Заехал к другу.

— К какому другу?

— К Максу.

Вру. Макс сейчас дома, с Фесей. Они ждут ребёнка, им не до гостей.

— Врёшь, — мама смотрит на меня своими всевидящими глазами. — Нос чешешь.

Убираю руку от носа. Чёрт.

— Ладно, — вздыхаю. — Не к Максу.

— А к кому?

— Ни к кому. Просто... ехал. Думал.

— О чём?

— О жизни.

Мама молчит. Смотрит. Потом — качает головой.

— Это из-за девушки.

— Мам...

— Не мамкай! Я тебя знаю. Когда ты такой задумчивый — это девушка.

— Нет никакой девушки.

— Есть. Рассказывай.

Снимаю куртку. Иду на кухню. Мама — следом.

Отец сидит за столом, перед ним — гора плова. Смотрит футбол на планшете.

— О, сын, — кивает. — Садись. Плов огонь.

— Спасибо, пап.

Сажусь. Мама накладывает мне тарелку — полную, с горкой.

— Ешь, — командует. — И рассказывай.

— Нечего рассказывать.

— Руслан.

— Мам.

— Руслан Тимурович.

Когда мама называет по отчеству — это серьёзно.

— Ладно, — откладываю ложку. — Есть одна. Марьяна. Но она... сложная.

— Сложная — это как?

— Не подпускает. Шипит. Кусается.